Чтение онлайн

Церемонно восседая на своем жестком стуле и глядя на сидящую за столом парочку — мрачного Клемента и сардонически ухмыляющегося Лукаса, — Беллами подумал, что, по-видимому, все закончится полным провалом. Они же ненавидят Друг друга, и каждый из них явился на эту встречу, надеясь выяснить, как лучше уничтожить соперника. Если они и согласятся вернуться на то злополучное место, то это закончится трагедией, и вообще вся эта затея — чистое безумие. Тем не менее Клемент сообщил о «приятном удивлении» Лукаса, в результате чего Питер, очевидно, стал более спокойным и сдержанным. Он выглядел, как показалось Беллами, более внушительным и крепким, его густая и волнистая шевелюра поблескивала темным золотом, округлое лицо порозовело от холода, а полные губы растянулись в полуулыбке, показывающей удовлетворение и духовную силу. Неизменно отличный костюм Питера из мягкого темно-зеленого твида дополнял жилет и темно-зеленый галстук. Лукас поверх рубашки с брюками надел свободную стеганую домашнюю куртку, обычный для него зимний наряд. Его темные и прямые блестящие волосы были зачесаны назад, обрамляя лицо с узким заостренным носом и щелочками черных глаз. Длинные белые зубы поблескивали за приоткрывшимися в легком подобии улыбки тонкими губами, а изящные пальцы руки задумчиво поглаживали брови. Лукас походил на служащего восточного иностранного посольства, кого-то вроде консула, а может, на судью или какого-то менее официального распорядителя законов или постановлений, контролирующего делопроизводство военного или народного ведомства. Клемент, как его подчиненный — секретарь или младший служащий, — смотрелся гораздо проще. Беллами не изменил своему обычному черному костюму и белой (не первой свежести) сорочке, а Клемент удобно чувствовал себя в привычных джинсах и синем джемпере, в вырезе которого виднелся небрежно расстегнутый ворот рубашки. Беллами тщетно пытался поймать его взгляд.

— В чем же, интересно, мы преуспели? — удивленно произнес Лукас в ответ на вопрос Питера, — На мой взгляд, мы топчемся на одном месте. Так о чем вы хотите поговорить?

Чуть помедлив, Питер задумчиво произнес:

— Как историку вам, наверное, известны случаи, когда облеченные властью люди слишком поспешно отправляли на казнь своих врагов или тайно организовывали их устранение, а позднее сами корили себя за то, что лишились морального удовольствия простить их.

Фраза, похоже, позабавила Лукаса.

— Да, бывали такие случаи, но я полагаю, что упомянутые вами облеченные властью люди сожалели, что лишились вовсе не морального удовольствия, а скорее доброй славы, репутации и популярности. Во всяком случае, я не понимаю, какое отношение данная аллегория имеет к нашему мероприятию. Возможно, вам доставляет удовольствие лишний раз подчеркнуть, что вы способны в любое время организовать мое устранение, что лично для меня уже не является новостью. Прошу вас, давайте не будем валять дурака и увлекаться пространными разговорами, у меня довольно мало свободного времени.

Питер, неторопливо откинувшись на спинку кресла и пристально глядя на Лукаса, продолжил свою мысль:

— И все-таки очевидно, что прощение, в отличие от наказания, действительно доставляет больше удовольствия да к тому же является более милосердным. Такое удовольствие, как говорится, может себе позволить даже Господь. Как иудею вам, наверное, знакомы псалмы и одна из молитв Давида… «Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего…» [59]

— Вы с завидным упорством настаиваете на моем еврейском происхождении, — словоохотливо заметил Лукас, — но, насколько мне известно, тому нет никаких подтверждений.

— Нет, вы еврей. Вы похожи на еврея. И думаете как еврей. И потому я знаю, что вы еврей. Гейне говорил, что сущностью грека является молодеческая игра, а к старости человек становится евреем. Я подозреваю, что вы подвергаетесь как раз такой метаморфозе.

— Вам хочется найти связь между нами. Я отрицаю наличие такой связи. Не стоит впадать в сентиментальность. Насколько я понял, вы выразили желание вернуться на то место, где мы, к несчастью для нас обоих, встретились.

— О чьем несчастье вы говорите? — подхватил Питер, на лице которого во время этого диалога блуждала доброжелательная улыбка, — С вашей стороны такое замечание представляется мне скороспелым и неразумным. Да, в том месте действительно встретились три человека. И для меня эта встреча действительно обернулась несчастьем. Но для вас и для вашего брата я сыграл роль спасителя.

— Эту тему мы, по-моему, уже обсудили, — произнес Лукас.

Храня молчание, Питер задумчиво разглядывал Лукаса, а сам Лукас, подперев рукой голову, перекладывал на столе какие-то бумаги. Клемент смотрел на портрет бабушки. Беллами, мельком глянув на дверь, подумал: «Если молчание затянется, то Лукас быстро выставит всех нас отсюда». Не зная, что собирается сказать, он начал:

— Мне кажется…

— Могу я задать один волнующий меня вопрос? — прервал его Питер.

— Да.

— Почему именно вы хотели убить вашего брата?

Снисходительно взглянув на Питера, Лукас без колебаний ответил:

— Потому что моя мать предпочла его мне.

— Понятно. Я всецело вас понимаю. Надеюсь, вы простите мой интерес.

Беллами вновь попытался вставить свое слово:

— Мне кажется, тут следует заметить, что…

— Сомневаюсь, что вы понимаете меня всецело, — возразил Лукас Питеру. — Вы говорили, что были психиатром… или психоаналитиком?..

— Второе…

— Мне кажется, — повторил Беллами, — тут следует заметить, что Клемент в точности рассказал мне обо всем случившемся, и я верю ему.

Наступил момент почти обескураженного молчания. Потом Клемент, вдруг глянув на Питера, произнес бесцветным голосом:

— Меня сильно возмутил тот способ, которым при нашей недавней встрече вы вынудили меня…

— Соврать?

— Кому еще, кроме Беллами, ты успел исповедаться? — заинтересованно спросил Лукас, повернувшись к Клементу.

— Никому.

— Я ни к чему вас не вынуждал, — сказал Питер, — Сожалею, что я задал вам легкую взбучку после той вечеринки. Не важно. Итак, что же думает Лукас по поводу нашей идеи нового проигрыша того события? Его можно назвать, скажем, юбилейным повтором, ведь с тех пор прошло уже несколько месяцев.

— Какова же цель такой затеи?

— Боюсь, что мой бедный Беллами, увлеченный верой в ангелов, полагает, что в итоге, словно по мановению волшебной палочки, ложь превратится в правду, вражда разрешится миром, и все мы, целые и невредимые, братски обнимемся друг с другом. Сам я на чудо не надеюсь…

— На что же тогда надеетесь вы?

— Даже не знаю… возможно, на какой-то ритуал очищения… на мистическое действо… рискованную игру, на некий жест… божественного вмешательства… да, пожалуй, в данном случае можно помянуть и Бога.

— Я решительно вас не понимаю, — возразил Лукас, — вы начинаете говорить такие же безумные веши, как ваш бедный Беллами.

— Но вы также говорили… — начал Беллами.

— Верно, верно, есть и другая цель. С того самого… с того самого первого события… у меня возникли сложности с памятью… что, в обоем-то, вполне естественно после такого мощного удара по голове. Но я чувствую все большую уверенность в том, что тот удар выбил из меня нечто важное, исключительно важное, словно из моего сознания исчезла существенная часть моей личности. И мне кажется, если бы я только смог восстановить ее, вновь вытащить из темноты, это могло бы помочь мне…