Чтение онлайн

Эту мысль Алексей Михайлович отразил в грамоте, которую отписал императору Шэн-цзу. Посольским же людям он сказал одно: мол, если Бог определил нам быть соседями, то поживем дружбою и согласием. Нам-де нечего делить, поэтому давайте вместо ссор лучше ходить друг к другу в гости и вести торговлю. Если надо, встанем единым щитом против варваров, если они посмеют наступать на маньчжурские или русские земли.

…В конце концов маньжурские посланники, щедро одаренные царем, уехали. Надо сказать, уехали ни с чем, так и не дождавшись от царя прямого ответа на вопрос о судьбе Амура. Впрочем, азиаты не показали даже видимость своей разочарованности. У азиатов в крови хранить невозмутимость при неудачах и продолжать твердо идти к намеченной цели. Главное, посланники в этой истории не потеряли лицо, а на Востоке потерять лицо означало лишиться чести…

В то время как царь Алексей Михайлович вершил государственные дела в стольном граде, за тысячу верст от Москвы, в «амурской вольнице», жизнь шла своим чередом. Казаки по-прежнему стерегли границу, бабы же их занимались хозяйством и растили детей, но пашенные крестьяне также не сидели без дела. Собрав урожай, они смолотили его на зерно. Часть заложили на семена, а остальное, предназначавшееся на прокорм себе и скоту, укрыли в амбарах.

Не забыли подготовить и пашню под будущий урожай. Чтобы сохранить весною влагу на полях, вспахали стерню — остатки злаков, а потом обнесли досками гряды в огородах, во избежание осыпания, и принялись чинить пахотные инструменты.

Детворе тоже нашлось дело. В будние дни они помогали родителям по хозяйству — ухаживали за скотиной, доили коров, убирали дворы, а когда в монастыре открыли воскресную школу, то стали изучать грамоту, науку о счислении и Слово Божие.

Узнав, что слободские ходят в школу, албазинская детвора тоже заканючила. Тогда старец Гермоген, бывший первым пастырем всея вольницы и самым почитаемым здесь человеком, распорядился открыть подобное заведение и в Албазине. Грамоте казацких детей стал учить диакон Иона, тогда как священник отец Максим Леонтьев взялся нести им Слово Божие.

Глядя на своих младших братьев и сестер, потянулись к грамоте и молодые казаки. Разве хорошо, если подрастающее поколение будет знать больше их? Так постепенно и заладилось дело.

— Учитесь, сынки, — говорил Петру и Тимохе старший Опарин, который, в отличие от них, еще в детстве выучился читать и писать. — Жизнь наша долгая, и куда выведет — неизвестно, а грамота всегда пригодится.

У взрослых казаков и казачек возникло желание научиться читать. Каково, если ты не можешь разобрать записи в той же Библии, а ведь есть еще и другие книги! Отец Максим Леонтьев прямо сказал: не знаешь грамоты — не познаешь мир. Значит, впустую проживешь жизнь. Разве хочется прожить ее вхолостую?

При школе же нашлось место и Савелию Деньге. И правда, кто мог лучше бывшего чиновника-целовальника научить молодежь математике? Узнав, чем пленный занимался до того, как стать висельником, настоятель Воскресенской церкви отец Максим уговорил его за небольшое жалованье помочь им с Ионой. Деньга согласился, ведь даром кормить тебя здесь никто не станет — не тот ты человек. Можно, конечно, бежать, да куда побежишь? Кругом тайга, а ты один. Сгинешь ни за что ни про что. Не звери придушат, так люди. Они ведь похуже зверей-то будут. Выходит, надо вначале хорошенько оглядеться, а уж потом определяться с дальнейшим.

Савелия Деньгу, которого казаки привезли пленным из последнего похода, поселили в казенной избе, приставив к нему сторожа. После таежной жизни тому и наскоро сбитые нары показались царским ложем.

Он быстро освоился на новом месте, поэтому уже к концу первой недели своей новой жизни к нему вернулось прежнее самообладание. Он даже попытался командовать казаками, но тут же получил по зубам. Привычка управлять людьми в Савелии осталась, и скоро нашлись-таки те, кто, сами того не желая, стали вдруг подчиняться его воле. Вот и приставленного к Деньге казака Аркашку Якубова не миновала сия участь. Тот и не заметил, как попал под власть бывшего чиновника. В конце концов пленник стал без Аркашкиного дозволения отлучаться из отведенного ему жилища.

Еще хуже обстояло дело с начальством. Тот же атаман Черниговский не раз выговаривал Якубову за ротозейство. Гляди, говорит, если проспишь пленного — убью. Деньге же грозил наказанием — ямой. Будешь-де своевольничать, так я тебя в деревянный поруб посажу. Быстро тогда, мол, ноги-то протянешь. Деньга ему: да устал я взаперти-то сидеть. Боитесь, что сбегу? Куда мне бежать? Лучше поставь, атаман, меня в строй — и дело с концом.

Атаман тянул с решением, все приглядываясь к бывшему вору, да и Федор советовал ему не торопиться. Пусть, мол, привыкнет к казенной жизни, а там посмотрим… Савелий слово свое сдержал и указал-таки на душепродавца.

— Врешь, гадина! Хочешь ложь взвести на человека? Не получится! Сегодня же попрошу атамана, чтоб он с тобой по-казацки разобрался… Ишь, старого честного казака решил с дерьмом смешать!.. — вначале не поверил ему старшина.

Заметалась Севина душа. Если не убедит он Федора — Деньге конец.

— Богом клянусь!.. — умоляюще взглянул он на старшину.

У того глаза бешеные — вот-вот зашибет. Неужели Верига и впрямь злодей? — отчаянно подумал Опарин. — Чего ему нужно?.. Денег? Власти?.. Он начинает вдруг припоминать. Вспомнил, как переменился Ефим в лице, когда атаман предложил не ему, а Федору стать войсковым старшиной. Взять, например, Наталью… Он же глаз с нее не сводит. Разве это не причина невзлюбить ее мужа? Да еще Санька… Как тогда Ефим просил Федора отдать ему пленницу, а когда старшина отказал, он явно затаил на него злобу.

Да и атамана он, надо полагать, недолюбливал. «Мне ваш Никифор не указ! — часто говорил он казакам. — У меня свой разум! Что хочу, то и ворочу»…

Все-таки Федор не поверил Савелию, но на всякий случай стал приглядываться к Вериге. Он видел, как тот изменился в последние дни. Глаза помутнели. В них и страх, и потаенное злое желание. Людей чуждается и старается жить особняком. Как-то старшина попытался заговорить с ним, но тот, сославшись на какие-то неотложные дела, убежал.

В последнее время Ефим все чаще стал крутиться возле казенной избы, где жили одинокие казаки. Придет и стоит, выжидает чего-то, а то начнет ходить вокруг. Все в окна заглядывает, кого-то высматривает…

Тут однажды вечером Федор разговор один подслушал. Как только стемнело, Ефим, выскользнув из своей калитки, по обыкновению направился к казенной избе. Увидев, как тот крадется улицей, Опарин пошел за ним следом. Пока Верига крутился возле чужих окон, старшина терпеливо ждал, устроившись в тени старого тополя. По окрестностям гулял холодный осенний сквозняк, и он быстро озяб.

Слава богу, ждать пришлось недолго. Неожиданно скрипнула дверь, и на крыльце показалась чья-то согбенная фигура. Никак, приспичило, — силясь в сумерках разглядеть лицо человека, подумал Федор. До отхожего места было рукой подать, но тому, видно, лень сделать два шага, и он, приспустив штаны, прямо с крыльца орошал покрытую травой землю.