Чтение онлайн

— Ляксея Ларионыча убило! — закричал кто-то.

Тут же на стену примчались бабы и стали колдовать над истекающим кровью воеводой.

— Что с ним? — спрашивали снизу люди.

— Ногу оторвало!

— Жив ли?

— Пока вроде жив…

— Все по местам! — рявкнул на собравшихся вокруг раненого Бейтон. — Не время сопли распускать. — Пли! — снова прозвучала его команда.

Несколько дружных залпов албазинцев поломали ряды наступающих, после чего потеряли управление штурмовыми колоннами. Введенные в бой резервы только усилили сумятицу. Подобный разброд не скрылся от взора Бейтона, и он велел казакам сделать вылазку.

— Давай, открывай ворота! — приказал он стоящим у нижнего боя казакам. — Вперед, братушки! Всыпьте окаянным по первое число!..

Внезапный дерзкий удар вызвал панику в маньчжурских рядах, и те начали в беспорядке отступать. Казаки, пешие, конные, с улюлюканьем гнались за ними, наводя на беглецов ужас.

— Эй, казачки! Пришел и наш черед! — пустив своего вороно-чалого в галоп, дерзко закричал Федор скакавшим с ним вперегонки товарищам. Конь фыркал, ярился. Почуял, бестия, запах крови. — Ату их! Ату! — поднял он высоко над головой саблю. Взмах — и толстый неуклюжий маньчжур, гремя доспехами, тяжело упал на землю. — Давай-давай, братцы, подожми! — попытался раззадорить казаков Опарин. — Уйдут же за стены — не достанем.

— Не уйдут! Гуляй, ребята! — шумели на скаку казаки, ловко орудуя саблями. Падали один за другим враги, поливая землю алой кровью.

Гудела земля под копытами коней, стонала.

— Давай-давай! Бей злодеев!

Так они и гнали врага через все поле. Ворвавшись в маньчжурский лагерь, албазинцы подожгли его, захватили две пушки, после чего отошли за стены.

Для Лантаня такой оборот событий стал полной неожиданностью.

— Позор! — кричал он на своих полководцев. — Где это видано, чтобы жалкая горстка варваров расправилась с прославленным императорским войском? Трусы! Я велю вам всем головы отрубить, а потом их пошлю в подарок женам!..

Всех начальников наказывать он не стал, а казнил лишь четверых из них, которые, рассудил Лантань, больше всех провинились в случившемся.

В стане албазинцев царил праздник. По такому случаю казакам даже позволили как следует поесть, а то с приходом маньчжур те капли в рот не брали. Тут, наоборот, разошлись. Всю ночь пили мед и пели песни. Маньчжуры слушали их и горько вздыхали.

— Наталья, теперь, кажется, все, — выпив на радостях, сказал жене Федор. — Уйдет враг — заживем мы лучше прежнего.

— Свадьбу надо нашим молодым справить, — сразу засуетилась та.

— Ты про Петра? Так справим! Куда денемся? — обнял он жену за плечи. — Знаешь, а девка-то у сына ничего, славная и покладистая.

— Покладистая, — подвязывая платок, согласилась жена. — Главное, сынок наш души в ней не чает.

— Может, забудет свою Любку?.. — с надеждой посмотрел на жену Федор. — С ума по ней сходил. Считай, и Катьку-то свою страдалицу из-за Любки потерял.

— Из-за нее, из-за кого же еще? Влюбчивые вы, Опарины, больно, поэтому часто страдаете. Ты ведь тоже свою азиатку-то вспоминаешь…

Федор нахмурился.

— Цыц, жена! Про это ни слова, — жестко оборвал он Наталью. — Сама ж хотела, чтобы я обо всем забыл, зачем тогда душу мне тревожишь?

— Прости, Феденька. Не подумала, — кротко глянула на него баба.

— Ладно, чего уж тут, — махнул рукой Федор. И вдруг: — Слышала? Ляксей Ларионыч наш помирает.

Наталья лишь покачала головой:

— Беда. Хороший больно человек, не похожий на боярина.

— Это верно, — согласился казак. — Вот пришлют вместо него какого-нибудь упыря — маяться придется. Вон сколько начальников по Руси бегает, все норовят под себя грести, а этот — нет. Для него служба на первом месте была. Жаль, если помрет, — вздохнул казак.

Той же ночью Алексей Ларионович Толбузин скончался. Его похоронили по всем православным правилам. Отпевание проводил сам Гермоген, сказав о покойном много теплых слов и назвав его героем земли русской. Место для погребения выбрали самое подходящее — возле бывшей Воскресенской церкви, где уже покоились тела многих павших от рук врага албазинцев.

— Я потерял не начальника, я потерял своего друга, — заявил на поминках Бейтон. — Пили мы с покойным одну кровавую чашу, и он выбрал себе радость небесную, а нас оставил в печали. Пусть же земля ему будет пухом! — по-солдатски коротко изрек немец и опрокинул стакан с крепким алкоголем.

— Царство небесное! — вздохнув, сказали люди и выпили за упокоение души своего воеводы.

…Впрочем, рано радовались албазинцы. Лето заканчивалось, но маньчжуры все не спешили снимать осаду.

В начале октября с севера дохнуло холодом. Однажды, проснувшись поутру, албазинцы увидели первый застывший лед. К ноябрю Амур встал, ощетинившись ледяными торосами.

Потеряв за несколько месяцев осады немалую часть своего войска, маньчжуры редко теперь тревожили осажденных. Лишь иногда обстреливали крепость из пушек — на том все кончалось. Скоро вовсе отошли назад и стали строить себе зимние убежища.

Тут вдруг люди Улуя привели в крепость пленного азиатского сотника, который сообщил им радостную весть: дескать, третьего дня командующий Лантань получил от императора приказ снять осаду и уйти за Амур. Причиной стали начавшиеся переговоры между Пекином и Москвой о мире.

Все, конец войне! — ликовали албазинцы. Теперь у них начнется мирная жизнь, а поэтому можно строить планы на будущее. Пашенные заговорили о будущем севе, промышленный и торговый люд — о грядущих сделках, а казаки жили мечтами о новых походах и сражениях.

В результате климатических изменений лед на реке сковал неприятельские суда, и маньчжурам ничего не оставалось, как ждать весны. Тем временем в крепости заканчивались съестные припасы. Вместо сытных щей людям приходилось есть жидкую гороховую кашку, хлеб же им заменяли тоненькие пирожки. Когда и этого не стало, перешли на более слабую пищу, оставшись только с прошлогодними полусгнившими остатками овощей. Сладка брюквенная похлебка, да вонюча… Все шло на еду, вплоть до сухой травы и коры деревьев. Траву копали с корнями, кору же сдирали с приготовленных на зиму дров. По ночам казаки делали вылазки, чтобы добыть в болотах и лугах мерзлую осоку и корешки саранок, также шедшие в пищу. Люди продолжали голодать.