Чтение онлайн

— Все равно не могу.

— Куда тебе деваться-то? — ухмыльнулся Гермоген. — Все равно придется людей спасать. Я тебе так скажу: всякий полководец хоть один раз в жизни, но проигрывает. Приключившееся с нами позором никак нельзя назвать. У нас просто не хватило ни сил, ни оружия, но зато мы показали всему миру, что дух людской иной раз бывает могучее пушек. Гляди, сколько мы их воинства-то положили — месяца не хватит на похороны.

— Ой, мудрено говоришь, старик! — тяжело вздохнув, произнес Алексей Ларионович.

— Так нужно. Твой долг — оружием победу ковать, мой — словом, — ответил старец.

Долго потом еще Гермогену пришлось убеждать воеводу выкинуть блажь из головы и заняться делом. Только когда Алексей Ларионович наконец понял, что не то время он выбрал для сведения счетов с жизнью и просто обязан вместе со всеми своими полчанами до конца пройти трудный путь, Толбузин пошел на попятную.

Всю ночь он не сомкнул глаз, пытаясь выстроить в голове план дальнейших своих действий. «Может, и впрямь следует поторопиться с переговорами? — спрашивал Алексей Ларионович себя. — Пока суд да дело, глядишь, и подкрепление прибудет. Ладно, утро вечера мудренее», — решил он. Не успело встать солнце, как тысячи маньчжурских ратников лавиной устремились к стенам крепости. При этом вместо мечей в руках у каждого была охапка дров.

— Чего они еще задумали? — удивился воевода.

— Разве не поняли, Ляксей Ларионыч? Выкурить они нас задумали из крепости. Сейчас такой пожар начнется — не приведи Господи, — с явной тревогой в голосе произнес стоявший рядом и наблюдавший эту сцену Никифор. — Жаль, порох весь вышел, а то б такого жару им задали! Разве мы сейчас что-то можем?

Обложив стены хворостом и не получив отпора, маньчжуры без потерь вернулись в свой лагерь. Уже в следующую минуту сотни огненных стрел, с шумом пронзив воздух, ливнем обрушились на крепость. Следом заговорила вражеская артиллерия, выпустив по крепости тяжелые каленые ядра. Вспыхнули обложенные хворостом стены. Огонь был таким сильным, что албазинцам пришлось немедленно отойти в укрытия.

— Пора, Ляксей Ларионыч, — сказал воеводе Никифор. — Больше ждать нечего. Если мы не начнем переговоры, нас заживо спалят, а то ворвутся в крепость и всех перережут. Нас-то сколько осталось? То-то и оно, что крайне мало. Давай, воевода, решайся. Тебе идти не надо. Я сам пойду. Возьму пару казаков верных.

— Если так, то действуй, — только и осталось сказать воеводе. — Иди, и да поможет тебе Бог!..

…Лантань остался доволен.

— Вот и все! — сказал он. — Кончилась для русских их амурская эпопея. Теперь вся эта левобережная земля принадлежит нам. Слава императору Кан-си! — вскричал он.

— Слава! Слава! Слава! — подхватили его воины.

По велению Лантаня, восхищенного мужеством албазинцев, маньчжуры не стали убивать русских, а позволили беспрепятственно покинуть крепость. Лишь оружие с лошадьми и остатки съестных припасов забрали у них. Поэтому-то на пути в Нерчинск албазинцам приходилось питаться одними кореньями и травами. «С великой нуждой идем к вам», — доносил с дороги нерчинскому воеводе Ивану Власову Толбузин.

У самого на душе кошки скребли. Как их встретят свои? Не сочтут ли они их трусами и изменниками?

Идти пришлось долго. Пешком много не находишь, да по такой жаре. Тут еще раненые… Их поочередно несли на сооруженных наспех носилках. Кому же повезло, тех уместили на телеге, запряженной одной-единственной лошадью, которую одолжили у пожилого пашенного. Дескать, когда возвращаться будем — отдадим.

— Вернетесь ли? — с надеждой спросил мужик. Видно было, он не так за лошадь тревожился, как боялся, чтобы этот край не отошел маньчжурам. Иначе случится беда.

— Вернемся, отец, обязательно вернемся! — сказал Мишка Ворон.

— Ладно, — успокоился человек.

Петру тоже нашлось место в телеге.

— Как ты, сынок? — время от времени спрашивала Наталья, всю дорогу не отходившая от сына. Ухватившись за край повозки, она шла, едва передвигая ноги. Измученная, голодная, опустошенная. Такими же больными и несчастными выглядели и все, кому повезло остаться в живых.

— Терпимо, мамань… — шевелил пересохшими губами Петр.

— Есть хочешь? Пожуй корешок, — протянула она ему луковицу.

Петр поморщился:

— Ты б мне лучше водицы дала.

С тех пор, как его ранило, прошло уже немало дней, а молодой человек все никак не мог оправиться. Вначале, когда Петр три ночи кряду метался в бреду, многие думали, что он уже и не жилец на белом свете. Выкарабкался, но на поправку шел медленно. Вот и теперь у него не было сил встать на ноги, а то бы первым делом отыскал свою спасительницу… Как там ее? Дашка? Вот, отыскал бы эту Дашку и поклонился ей в пояс.

— Слышь, мамань… Где та девка-сиделка? — однажды не удержался и спросил он Наталью.

— Ты про Дашку? — поправляя прикрывавший от солнца голову сына влажный ручник, уточнила мать.

— Да про ее, сердечную, — негромко проговорил Петр. — Где она? Жива ли?

— Жива, жива, сынок, — ответила Наталья. — Горе у нее…

— Горе? Какое?

— Родителей ее поганые маньчжуры убили. Только двое младших братьев остались.

Петр нахмурился.

— И-их! — в сердцах вымолвил он. — Сколько же эти дьяволы народу нашего погубили!.. Ничего, мы еще вернемся. За всех отомстим… Ты вот, мамань… Найди-ка мне эту Дашку. Хочу доброе слово ей сказать.

Наталья улыбнулась:

— Хорошая девка, ничего не скажешь. И умница, и красавица. Доброты-то, доброты!

— Ладно, мамань, — покраснел вдруг Петр. — Ты словно меня сватать собралась.

Наталья замахала на него руками.

— Что ты, сынок, что ты!.. Тебе выбирать, а мое дело — принять твою избранницу.

Она уже хотела отправиться на поиски девушки, но тут же отказалась от этой мысли, решив, что при всем желании у нее не хватит сил обойти растянувшуюся на добрую версту колонну. В конце второго дня Дашка сама отыскала Петра.