Завтра были девяностые
Шрифт:
За спиной хлопает дверь. Я оглядываюсь. Вечер остаётся за этой дверью и смотрит на меня десятками тусклых глаз-листьев по-городскому безголового тополя. Я машу рукой… Я медленно, считая ступеньки, поднимаюсь по лестнице. Сбиваюсь со счёту. И приходится вернуться назад… А на площадке третьего этажа сидит он.
И курит. Сбиваюсь со счёту… И вообще перестаю считать дурацкие ступеньки. Мы не знакомы, но в лицо он меня, конечно, знает – я далеко не серенькая. Он встаёт, освобождая проход. Я останавливаюсь и разглядываю его профиль. Черты лица правильными не назовёшь, но – ничего отталкивающего. Симпатичный. Или – почти… Он даже забыл обо мне. Забыл, зачем встал и прислонился к стене. А может, сделал вид?
Я произвожу один шаг. И он поворачивает голову. Я уже знаю, что мне делать. Этой ночи у меня не будет. Завтра, точнее – уже сегодня… надо куда-то там бежать. Плевать на это «куда-то».
– А вы знаете, я была в ресторане. Там прекрасное варьете. Там такие девочки!..
Боже, как танцевали эти девчонки! Как я восхищалась ими! Или завидовала им? Больше, наверно, всё-таки восторгалась. Так владеть своим телом, красивым телом! Я завидовала красоте, изящности их движений, раскованности. Эта раскованность невозможна без раскрепощения составляющих души. Конечно, это – не балет…
Я говорю и говорю. Он смотрит на меня. Сначала с удивлением, потом – с интересом. Я, кажется, не смогла бы остановиться, даже если бы захотела. Во мне столько всего накопилось… Я, конечно, немного кокетничаю, но, хочется верить, не глупо. Я вспоминаю, как с трёх лет ходила на кончиках пальцев, как трепетала при словах «балет», «танец». Вообще, болтаю какие-то глупости…
Это продолжается неизвестно сколько времени. Я уже знаю, что нравлюсь ему… Кого-то он напоминает… Какого-то артиста или певца… Я замолкаю. Ему осталось лишь пожелать мне спокойной ночи и уйти… Он спускается на две ступеньки, разъединяющие нас. И гладит меня по голове. Мне кажется, я чувствую его насмешливый взгляд. У него всегда насмешливые глаза. Сейчас он скажет что-нибудь шутливое и уйдёт. Я дрожу, он, наверное, видит это. Если он поцелует меня, то у меня, вероятно, подогнутся ноги. Как когда-то – при первом в жизни поцелуе…
Он уже не может уйти. Его руки перебирают мои волосы, спускаются на голые плечи. Как хорошо, мелькает мысль, что я надела это платье! Слава тебе, мода десятых и последующих годов! Я закрываю глаза и поднимаю голову. Лицо его – рядом с моим, а руки всё быстрее скользят вдоль всего моего тела, задерживаясь на мгновение то на груди, то на талии и ниже… Я нахожу его губы…
Мы целуемся. Его руки, касаясь лишь внешних, физических форм организма, пленяют всё моё существо. И всюду желанными становятся эти руки, которых всего две и которых – мало…»
Арсов вспоминает Ирину Зелинку на фоне заключённых в вагоне пленников МПС. Да, конечно, она была похожа на возвращающуюся со свидания женщину. Именно – «похожа»… Эта несчастная женщина, сбивающая коленки перед кирпичиками рассыпавшегося в юности образа блестящего принца.
5.
«Это был старый вокзал. Вообще здесь существуют только старые и новые вокзалы. В смысле времени возведения зданий этих вокзалов. Их тысячи, и старых, и новых, больших и маленьких, угнетающих липкой теснотой и относительно свободных, более или менее комфортабельных и – с покрытыми льдом жёлтого цвета низкотемпературными деревянными туалетами.
Каким бы совершенным ни был мозг, тем более человеческий, сохранить в памяти можно лишь внешние проявления вокзалов, сливающиеся в сознании в нечто общее, не столько портрет, сколь теневое отражение чего-то громоздкого. На человека, располагающего крайне ограниченными защитными возможностями, на органы его чувств обрушивается масса раздражающих факторов: мелькание обличий, буффонада голосов различных тембров, многообразие множества запахов – всё это просто выталкивает человека наружу. Среди ощущений человека, проведшего некоторое время на вокзале, преобладает ощущение нечистоты, подобное восприятию рукой сжимающей её потной ладони соплеменника.
И всё-таки эта парочка, сойдя с поезда, почувствовала себя то ли группой путешественников, то ли объединением туристов и принялась вертеть головами по сторонам. Это привело к тому, что самец ударился в узком дверном проходе об огромный чемодан, который несла крупная особь мужского пола, а самка оказалась в центральной луже монументального крыльца вокзала и раздражённо-кокетливо заповизгивала.
Их встретили двое. Однако к ним не подошли, а последовали за ними на расстоянии десяти – пятнадцати метров. Один, короткоторсный, длиннорукий и длинноногий, однако с увеличенной прочной мускульной структурой объёмной грудной клетки, быстро, но мягко ставя длинные узкие ступни и поглаживая усы прикрывающим половину лица движением клинообразной ладони, говорил:
– Понял, за кем мы идём? Он со своей бабой, но это даже лучше… Ну, меньше будет черепушкой по сторонам вертеть. И – осторожно. Покажешь уши, пеняй на себя. А он – кадр прожжённый, зевнёшь – купит сходу. Понял?
– Думаете, ожидает этого? – слегка уменьшаясь в росте, спросил бритолицый сорокашестиразмерный блондин с мизерным коэффициентом цефализации.
– Думаю, нет. Пока – по крайней мере. Но не исключено, что уже сегодня придётся его обезопасить. Всё. Вперёд! Я ухожу.
И ушёл. В сторону перрона. А блондин быстрыми шагами мелкогнущихся ног последовал за Арсовыми.
Арсовы и несколько десятков им подобных стояли на площади лицом к автобусной стоянке и терпеливо рассматривали «Икарусы», спрессованные вокруг диспетчерской в ядовито-жёлтый монолит. Лишь неуравновешенные, несдержанные люди, существа с ослабленным тормозным процессом, не могли сохранить малоподвижное состояние и энергично лавировали меж будущими пассажирами.
Случалось, из диспетчерской выходил какой-нибудь водитель, совершал неторопливый круиз вокруг своего автобуса, стуча ногой по колёсам, садился в кабину и, навалившись на руль, устремлял взгляд поверх голов будущих пассажиров в направлении, проследить которое было затруднительно.
Ожидавшие выхода на маршрут именно этого автобуса начинали примитивнейшим способом гипнотизировать водителя и, рано или поздно, добивались успеха. Реципиент встряхивал головой, несколько раз с усилием, но плавно разводил передние конечности в стороны и скоро пробуждал автобус к жизни. Большеглазое автосущество трогалось с места и, набрав скорость, увозило куда-то пустыми сидячие и стоячие места или – вдруг! – осаживало около изумлённой толпы.
В первый миг толпа подавалась назад, потом перестраивалась в боевой клин, на острие которого оказывались самые крепкие самцы, далее в сторону основания – наиболее мощные женщины, а за ними – те, кто не очень спешит. И начинался штурм, то есть заполнение методом вдавливания поскрипывавшего «Икаруса». Уровень активности некоторых желающих ехать достигает критической отметки, и целенаправленная эффективность их действий трансформируется в проявления бессмысленной агрессивности.