Завсегдатай
Шрифт:
— Разговоры! — строго прервал его Калихан.
В первой комнате заперли его, маленького, в других — остальных, высоких.
Решили не расходиться, а дежурить всем вместе, ибо соскучились по службе.
В узких коридорах между комнатами толпились по три человека, дыша друг на друга потом и запахом саксаула.
Запревшие от жарких сапог ноги подкашивались, хотелось сесть на пол, перемотать портянки, но нет, не садились, делали по очереди два шага вперед — два назад, по привычке прижав ружья к плечу. И каждые пять минут смотрели в глазок на двери, смотрели напряженно и подолгу.
Двое беглецов сразу же растянулись на холодном полу, прижав щеки к плитам — уснули. И только маленький сидел спиной, и нельзя было понять, что он намерен теперь делать.
Вали-баба поднялся наверх, во двор замка, долго бродил в одиночестве с сознанием исполненного долга.
Он решал, как построить завтрашний день и все последующие дни, пока беглецы будут находиться в замке.
И подумал о начальнике колонии, о том, что тот скажет, когда узнает про все это. Объявит, конечно, благодарность и все такое.
Чепуха, не это главное. Никому они не мстят, ни с кем не соревнуются, просто исполняют не служебный, так гражданский свой долг.
«В своей работе мы должны опираться на помощь гражданского населения», — вспомнил Вали-баба наставление начальника колонии.
Хотя тогда это относилось к другим, к людям за пределами замка, но теперь по иронии судьбы или по чистой случайности Вали-баба и его товарищи и есть это гражданское население.
Вернувшись со двора, Вали-баба обошел все караулы, расспрашивая о новостях. Затем сам посмотрел в глазок. Выбившись из сил, маленький спал, как и двое его товарищей.
10
День решили начать с допросов.
В главную комнату замка, где находился ранее кабинет начальника колонии, привели к Вали-бабе одного из высоких.
Откуда-то достали стол для Вали-бабы и табурет, на котором он теперь восседал, олицетворяя закон
— Фамилия?
— Нуров, — поспешно отозвался высокий, все еще, видимо, не сознавая серьезности положения.
— За что осуждены?
— За угон автомобиля. На пять лет лагерей. Два из них уже просидел.
— Теперь еще добавят, — вставил Калихан.
— Это само собой, — с грустью признался беглец. И тут же начал говорить быстро, словно боясь, что его прервут, говорил, проглатывая слова и даже целые фразы. — Это все маленький. Он подкопом ведал. А мы только исполняли…
— Все вы только исполняете, — с отвращением сказал Вали-баба. — А зло за вас замышляют другие. Что это был за автомобиль?
— Думал, частника. А оказался конторский.
— Первая судимость?
— Вторая…
— А тот срок полностью отсидели, не бежали?
— Нет, не бежал. Маленького не было рядом. — Беглец впервые стал внимательно приглядываться к ведущему допрос. Сама форма допросов, не профессиональная и даже наивная, любительская, строго-напускной вид сидящего напротив, все это несколько удивляло Нурова и нравилось ему
До этого ему задавали, как правило, односложные, часто повторяющиеся вопросы, внешне не требующие почти никакой информации, но на самом деле построенные так умело, что отвечающий, если он лгал, непременно запутывался и начинал помимо своей воли говорить правду и одну лишь правду, невыгодную для себя. Проникнувшись к Вали-бабе какой-то симпатией, Нуров приготовился отвечать дальше, но ведущий допрос неожиданно отпустил его, сказал:
— Ответы ваши мы проверим. Идите.
— Когда вы вернете нас в колонию? — спросил беглец, желая получить для себя хоть какую-нибудь выгодную новость, но Калихан толкнул его к выходу.
Привели второго высокого.
— Фамилия?
Этот беглец был крайне подавлен, все время хмурился и отводил глаза в сторону, недовольный тем, что его разбудили.
— Парпиев… Что вам нужно? Кто вы такие?
— За что осуждены?
— Я уже отвечал. Надоело!
— Кому отвечали?
— Вам отвечал, им отвечал. Кто вы такие? Не имеете права!
— За что осуждены? — хладнокровно повторил Вали-баба.
— Деньги печатал. Фальшивые монеты. Три просидел, осталось двенадцать.
— Кто рыл подкоп?
— Так бы, дядя, и спросил с самого начала! Мы рыли, я и Нуров, а маленький, стервец, нами верховодил. Как я жалею, что не бросил его в песках, когда он подвернул ногу! Сожрали бы его коршуны!
— Уберите его! — сразу же утомился Вали-баба.
Казалось ему, что вся эта шайка будет держаться
стойко, как и подобает единомышленникам и товарищам, и Вали-баба уже готовился к трудному поединку с каждым из них, казалось, будут лгать, изворачиваться, не выдавая своих тайн и секретов и того, кто день за днем готовил им путь на свободу.
«Мелкие, сварливые мошенники», — отметил про себя с неприязнью Вали-баба, когда прогонял Парпиева.
— Ублюдки! — продолжал ругаться он, пока вели к нему третьего беглеца.
Вот таким злым, нервным встретил он маленького, и едва тот переступил порог, не выдержал, закричал:
— Это вы главный среди них?
Беглец зажмурился, словно получил удар в лицо, и сказал тихо, желая усмирить Вали-бабу:
— Нет, я не главный. Я рядовой.
— Вы учили их, как надо рыть подкоп? Признавайтесь, мы все знаем.
Беглец уже много раз слышал эту дежурную фразу следователей: «Признавайтесь, мы все знаем», — боялся ее, потому что ничего не собирался скрывать.
— Да, это по моей специальности. На гражданке я был инженером по туннелям. А фамилия моя Мусаев, возраст сорок лет, уроженец Бухары, — отвечал охотно беглец, зная заранее, какие вопросы будут следовать и в какой очередности.
— Значит, признаете себя виновным? — устало проговорил Вали-баба.
— В чем? — не понял Мусаев.
— В том, что руководили подкопом, черт побери!