Завсегдатай
Шрифт:
Вот уже много лет Эгамов протирает все те места обелиска, где накапливается песок. Моет, чистит. И каждую весну сажает цветы на площади, и все лето и осень подрезает гнилое и высохшее, чтобы вокруг обелиска сверкало и благоухало.
Кому же еще заниматься этим, как не Эгамову?
Остальные воины командира Бекова давно умерли. Многие покоятся здесь, на гаждиванском кладбище, а есть и такие, кто умер вдали от этой земли, куда привел их когда-то Беков. Войны и другие крупные события уводили их из Гаждивана, и те, кто ушел, так и не вернулись…
Зато возвращался сегодня их командир Беков.
Эгамов подметал ступеньки и думал: узнает ли меня командир?
И смотрел на свои руки, беспокоясь и думая, что осталось от того молодого, сильного Эгамова, каким его видел в последний раз Беков.
Голова бывшего адъютанта чисто выбрита, а шрам на щеке и возле губы почти не виден из-за седой бороды.
И китель у Эгамова не такой. Все долгие годы он носил его, и китель, сильно потертый, бесцветный, рвется теперь от неосторожного движения. И нет уже на нем места, где можно было бы поставить заплату. Вчера ночью, готовясь к встрече командира, он пришил последнюю заплату из мешковины.
Но каким бы он ни был дряхлым, этот китель, все равно в кителе Эгамов чувствовал себя намного увереннее. Словно на нем молодая, еще не остывшая от боев и ран кожа.
«Интересно, носит ли командир китель, который я сшил ему?» — Эгамов так увлекся своими мыслями, что забыл следить за дорогой.
Широкая, без ухабов, уходит она в обе стороны: одна в колхоз, другая к Бухаре, в ту сторону, откуда должен приехать Беков.
Дорога гудит. Мимо Гаждивана потоком идут машины, везут в Бухару хлопок из колхоза Нурова — ни одна из них не повернет в сторону Гаждивана.
Только дряхленький автобус приезжает раз в день из Бухары.
Медленно, словно боясь развалиться, подъезжает автобус к площади Обелиска. Шофер проходит мимо Эгамова, сидящего обычно в это время на постаменте, и молчит, не соизволив ответить на приветствие. Не поймет Эгамов, чем обижен он на гаждиванцев.
Угрюмо пьет шофер в чайхане, где к нему, как к жителю большого города, относятся с почтением, и снова уезжает в Бухару на пустом автобусе. Редко гаждиванцы едут в Бухару. Разве только в базарные дни или на ярмарку.
Отсюда, с площади Обелиска, и начинается Гаждиван — тянется одной широкой улицей к хлопковому полю, а от этого поля уже начинается колхоз Нурова.
Уверен Эгамов: с приездом командира все всколыхнется в Гаждиване, как от свежего ветра, жизнь перестанет топтаться на месте и, как белый скакун Бекова, помчится вдогонку за другими цветущими городами этой земли.
Ведь помнит же Эгамов: где бы ни был их отряд, командир всегда оставлял о себе добрую память…
К восьми часам утра за спиной Эгамова раздалось бренчание.
Это пришли к обелиску пионеры с музыкальными инструментами и с ними учитель в зеленой шляпе, бережно несущий дирижерскую палочку.
Поправляя китель и принимая внушительный вид, Эгамов спустился к ним. Жестом приказал пионерам остановиться возле газона.
Сегодня ребята были опрятно одеты, лица их сияли бодростью. Довольный Эгамов заметил, обращаясь к учителю:
— Хороших ребят подобрали, красавцы… Все знают, что играть?
— Не беспокойтесь, — заверил учитель.
— В таком случае постройте их слева от постамента.
Когда ребята выстроились, Эгамов заметил, что двое из них прячут за спиной букеты цветов, помятых, срезанных неделю назад.
Эгамов тут же отобрал у них цветы и выбросил.
— Что же вы, товарищ учитель? Как нехорошо. Командиру такие букеты…
— В школьном саду только такие, — стал оправдываться учитель.
— Вот, — говорит Эгамов, — вот какие цветы…
Вынув кривой бухарский нож из-за пояса, он стал срезать на газоне самые лучшие, самые большие гладиолусы для командира.
«Малейшая оплошность может все испортить, Кулихан, — внушал самому себе Эгамов. — Гляди в оба. Разве этим людям понять то, что происходит в душе твоей, этим мелким спекулянтам, гаждиванцам?»
Сколько пришлось бегать Эгамову, уговаривать, чтобы гаждиванцы устроили Бекову торжественную встречу, чтобы пришли к обелиску пионеры и исполнили марш и поклялись в своей верности командиру.
— Кому? Какому Бекову? — долго не понимали старика, смеялись и издевались над ним.
Сутки горевал Эгамов, задетый такой бессердечностью земляков, и уже хотел было обратиться к властям, чтобы милиция, не стесняясь, насильно пригнала к обелиску людей, но приехал из колхоза Нуров, и гаждиванцы повиновались ему.
Сейчас они вслед за детьми своими пришли к обелиску.
Собираясь вместе, старики эти всегда робели, не знали, как вести себя, да еще в такой торжественный день.
Эгамов остался недоволен их видом, будто пришли встречать не основателя Гаждивана, а своих родственников с базара после удачной торговли.
— Странный вы народ, — без обиняков сказал Эгамов. — В такой день и то опаздываете. Все ли пришли?
Но никто не ответил ему, стояли старики и жмурились от солнца.
Поднявшись на постамент, Эгамов стал считать:
— Раз… два… три… — Несколько раз от волнения он сбивался со счета и кричал старикам: — Раз в тридцать лет бывает такой день!
И еще Эгамов крикнул толпе:
— Стройтесь за детьми своими. И спрячьте рваные халаты и галоши!
Старики послушались его, и Эгамов приказал учителю:
— Только после моего знака!.. Который час?
— Без пяти минут…
«Без пяти», — сжалось все внутри Эгамова от предчувствия скорой встречи.
Пока Эгамов строил всех, по мосту через высохшую речку с трудом проехала машина.