Завоеватели
Шрифт:
— Сейчас я быстренько вытащу пули, — сказал он и усмехнулся в лицо Анне-Стине.
Из кухни выбрался Сефлунс с дымящимся медным кувшином в руке.
— Все будет в лучшем виде, хозяйка, — заверил он. — Мы же боги, ясно тебе?
Фуфлунс уже ковырялся в синякиной ране каменным ножом. Солдатик давился болью и беззвучно хрипел.
— Нормальненько, — бормотал Фуфлунс, слизывая с ножа кровь. — Чудненько.
Он показал пулю на раскрытой ладони. Сефлунс по-хозяйски пошарил на полках, выбрал глубокое фаянсовое блюдо и принялся смешивать травы, добавляя туда же кипяток.
— Масло есть? — спросил он, не поднимая головы.
— Что?
— Масло дай, дура! — рявкнул Сефлунс. — Слушать надо, когда с тобой разговаривают.
Проглотив обиду, Анна-Стина вынула из заветной кладовки кусочек масла и подала его лекарю.
— Как украла, — укоризненно сказал бог, повертев кусочек в пальцах и небрежно бросив его в свое зелье.
— Это последнее, — разозлилась Анна-Стина.
Фуфлунс оторвался от второй синякиной раны и, пристально поглядев на Анну-Стину, заметил назидательным тоном:
— Пылающие уши в час мыши — добрый друг совет даст. Ты слушай нас, женщина. Боги этрусков еще никого не подводили.
— А помнишь битву при… — мечтательно начал Сефлунс, размазывая деревянной ложкой весь масляный запас Вальхеймов. И вдруг остановился.
— Что, забыл? — сказал Фуфлунс с ехидством в голосе. — Ну и молчи тогда.
— Подумаешь, название забыл! Зато помню главное. Сколько народу тогда полегло! В те годы с людьми так не носились. Еще вождя или там царя, может быть, спасут, если раненый, — да и то пять раз подумают. А с такой дохлятиной, как это, вообще возиться не станут.
Он с отвращением посмотрел на Синяку. Анна-Стина уже приготовилась было возмутиться, но Сефлунс повелительно кивнул ей подбородком.
— Полотно для перевязки, — распорядился он.
Она повиновалась. Больше ее помощи не требовалось, и она сидела на стуле, поджав под себя ноги, и наблюдала за работой двух ворчливых стариков. Они переругивались, вспоминали поросшие мхом забвения битвы, чуть было всерьез не передрались из-за какого-то Ксенофонта, о котором Сефлунс говорил, что тот был ублюдок и мракобес, а Фуфлунс, брызгая слюной, шипел: «А ты „Анабазис“ читал? Ты только „Киропедию“ читал и ту в этрусском переводе!»
Вдруг Сефлунс остановился и произнес загробным голосом:
— А вот сейчас у меня дергается правое веко.
— К сытной еде, — тут же объявил Фуфлунс, мгновенно забыв о Ксенофонте.
Боги выжидательно уставились на Анну-Стину. Девушка вздохнула — она уже начинала дремать.
— Может быть, у тебя что-нибудь другое дергается? — предположила она.
— Здесь вам никакая еда не светит. Был кусок хлеба один на всех, но его умял ваш драгоценный Ларс Разенна.
И демонстративно отвернулась.
Боги призадумались. Анна-Стина расслышала отчетливый шепот Фуфлунса:
— Сейчас сниму к черту повязки и запихаю пули обратно в раны.
— Только попробуй, — угрожающе сказала Анна-Стина. — Разенна все узнает. Завтра же.
Боги обменялись тоскливыми взглядами и засобирались прочь. Сефлунс засунул коробки с травами себе под плащ.
— Ну, извини, — сказал он.
Анна-Стина не шевельнулась.
Когда боги исчезли в темноте улицы, она спрыгнула на пол и закрыла дверь на задвижку. Потом, бесшумно ступая босыми ногами, подошла к Синяке. Он был в сознании и не спал.
— Тебе лучше? — спросила она тихонько. Он ответил утвердительно, прикрыв глаза.
Из комнаты в гостиную осторожно выбрался Ингольв. Разбуженный голосами и стуком захлопнувшейся двери, он хмуро прищурился на тусклую керосиновую лампу.
— Кто здесь был?
Анна-Стина слегка усмехнулась.
— Представь себе, Разенна действительно прислал медиков. Два смешных чудака. Нагрубили, натоптали на ковре…
Ингольв посмотрел на грязные следы, оставленные посланцами Ларса, потом тяжело сел на скрипнувший стул.
— Мама Стина, — сказал он, — дай что-нибудь пожевать.
— Ничего нет. Немного сахара осталось.
— Черт, — сказал Ингольв и замолчал.
Анна-Стина босиком стояла перед ним, глядя на взъерошенные, еще влажные после мытья волосы брата, а он сидел, опустив голову, и не двигался. Анна-Стина ждала. Тогда брат посмотрел в ее усталое лицо и попросил неласково:
— Хоть кипятка дай.
Синяка снова открыл глаза и увидел, как Анна-Стина расставляет на скатерти чашки. Стол в гостиной был круглый, тяжелый, на одной массивной ноге. Пестрая шелковая скатерть с желтыми кистями свисала почти до пола. У одной чашки была маленькая выщербинка, и битый фарфор потрескивал под кипятком.
Анна-Стина сказала, все еще думая о Ларсе:
— Он просто чародей.
Ингольв фыркнул.
— Сожрал весь хлеб в доме. Завтра придется идти мародерствовать.
— Тебе и так пришлось бы это делать.
— Пришлось бы, — согласился брат, — но на сытый желудок.
Анна-Стина почувствовала на себе пристальный взгляд и повернулась в сторону дивана. В тусклом свете лампы она увидела смуглое лицо с горящими синими глазами. И эти огромные глаза смотрели на Анну-Стину с непонятной тревогой.
Темные губы юноши шевельнулись. Он закашлялся, вытер рот ладонью и хрипло спросил:
— Кто… чародей?
Он выглядел испуганным. Брат и сестра молча переглянулись и встали из-за стола. Анна-Стина прихватила с собой лампу и поставила ее на пол возле дивана. Раненый снова прикрыл лицо локтем.
Ингольв подсел на диван, сильно взял Синяку за руку и обратил к свету тыльную сторону руки. Чуть пониже локтя был выжжен знак: сова на колесе. Синяка замер, стараясь дышать как можно тише.