Чтение онлайн

Он гнал их к внутреннему двору, где на солнце блистало серебряное дерево. Иные падали, а Мункэ смеялся и пинками заставлял их подниматься, кряхтя от боли. Словно пастух среди овец, он орудовал плетью, чтобы отара не разбредалась. Наконец впереди замаячили ворота. На башнях по разные стороны от них стояли стражники и изумленно взирали на происходящее. Мункэ не сбавил темп, даром что взмок от пота. Он хлестал, пинал, лупил, пока не вытолкнул за ворота последнего цзиньца. Лишь тогда остановился, тяжело дыша в тени ворот.

– Вы достаточно получили от монголов, – объявил он. – Отныне либо честно зарабатывайте себе на хлеб, либо голодайте. Сунетесь ко мне в город – поплатитесь головой.

Цзиньцы взвыли от злости, и Мункэ подумал, что они еще припомнят ему эту обиду. У многих в Каракоруме остались жены и дети… Только орлоку было все равно. Ему даже хотелось, чтобы придворные взбунтовались – так и подмывало схватиться за меч. Ученых и писцов Мункэ не боялся. Они же цзиньцы – ни ум, ни гнев им не помогут.

Когда яростные вопли сменились бессильным ропотом, орлок посмотрел вверх на стражников.

– Закройте ворота! – скомандовал он. – Запомните их лица. Сунется кто в город, разрешаю пустить стрелу.

Видя ужас в глазах толпы, Мункэ рассмеялся. Оспорить его приказы не решался никто. Он подождал, пока ворота закроются, а вид на равнины сузится в щелку и исчезнет начисто. Цзиньцы за воротами выли и рыдали, а Мункэ кивнул дневным стражникам, бросил наземь окровавленную плеть и двинулся во дворец. По дороге ему попались тысячи цзиньских лиц: люди выглядывали из домов посмотреть на человека, который весной станет ханом. Мункэ поморщился: ему снова напомнили, как сильно город отклонился от своего истинного предназначения. Только он не Гуюк и препятствовать своим планам не позволит. Монголы теперь – его народ.

По сравнению с утром аромат уда ослабел, но в городе по-прежнему воняло, как в лазарете после битвы. Мункэ мрачно подумал о ранах, которые видал в своей жизни, – воспаленные и блестящие от гноя. Нужна смелость и твердая рука, чтобы очистить такую рану; зато после болезненного надреза начнется заживление. Мункэ улыбнулся на ходу. Твердой рукою станет он.

К наступлению темноты Каракорум загудел. По приказу Мункэ воины отрядами по десять-двадцать человек проникли в город и прочесали каждую улицу, осмотрев имущество каждой семьи. При малейших признаках сопротивления хозяев вытаскивали на улицу, прилюдно избивали и бросали лежать на дороге до тех пор, пока осмелевшая родня не выползала и не забирала их обратно. Иные целую ночь валялись там, где их бросили.

Ложа больных и те обыскивали – а вдруг где спрятано золото или серебро. Больных вытряхивали из постелей и заставляли стоять на холоде, пока воины не закончат. Многие кашляли и дрожали, с бессильной апатией наблюдая за бесчинствами. Больше других пострадали цзиньские семьи, но и ювелиры-мусульмане за ночь потеряли все свое добро – от сырья до готовых украшений, выставленных на продажу. По идее, все, что изъяли, следовало описывать, а на деле ценности исчезали за пазухами дэли, которые воины носили поверх доспехов.

Рассвет не принес передышки – лишь выявил масштаб погромов. На каждой улице валялось по трупу, город оглашал плач женщин и детей.

Центром погромов стал дворец – точнее, роскошные покои придворных и фаворитов Гуюка. Их жены либо достались воинам Мункэ, либо угодили за городские ворота к своим мужьям. Атрибуты высоких должностей уничтожили – и гобелены, и буддийские скульптуры. Впрочем, во дворце зачистка проходила под личным надзором Мункэ. Все ценное аккуратно собирали и складывали в подвалах, прочее сжигали на огромных уличных кострах.

На второй вечер после возвращения в город орлок вызвал в зал для приемов двух военачальников, которым доверял больше других. Илугея и Нояна он считал настоящими монголами, выросшими с луками в руках. Ни тот, ни другой не поддавались цзиньским веяниям. Впрочем, уже и поддавшиеся спешно брили голову и избавлялись от немонгольских вещей. Мункэ недвусмысленно выразил свою волю, когда плетью выгнал из города цзиньских писцов.

Сам факт встречи с военачальниками в отсутствие иноземных чиновников, которые фиксировали бы сказанное, был решительным отказом от наследия Гуюка. Яо Шу Мункэ пощадил, но не желал допускать старика на собрание, пока обсуждается главное. Прежний хан наделал уйму долгов, а ведь их нужно выплачивать. Лишь небесному отцу известно, как Гуюк умудрился столько занять, при том что казна пустует. Встревоженные купцы уже осаждали Мункэ просьбами расплатиться по распискам. Орлок поморщился. Отобранное у цзиньцев покроет большинство долгов Гуюка, но это значит остаться без средств на многие месяцы. Честь обязывала расплатиться, к тому же Мункэ нуждался в благоволении купцов и в их товаре. Оказывается, дело хана не только громить врагов.

Мункэ еще не понял, правильно ли поступил, согнав всех придворных с насиженных мест. Он подозревал, что Яо Шу закидает его мелкими проблемами – хотя бы потому, что не одобряет этот шаг. Ну и пусть, воспоминания о забавах с хлыстом грели Мункэ душу. Он должен был показать, что не такой, как Гуюк, и что отныне Каракорум принадлежит монголам.

– К Дорегене людей отправили? – спросил орлок Нояна.

Военачальник гордо стоял перед ним в традиционном дэли, лицо его лоснилось от свежего бараньего жира. Он явился без доспехов, а меч Мункэ разрешил оставить. В отличие от Гуюка и Угэдэя, своего окружения орлок не боялся.

– Да, господин, отправили. Как выполнят задание, они сразу мне сообщат.

– А как насчет Огуль-Каймиш, жены Гуюка? – спросил Мункэ, переведя взгляд на Илугея.

Прежде чем ответить, тот поджал губы.

– Эта проблема… еще не решена, господин. Я посылал воинов к ней в покои. Их не впустили, а я подумал, что вам не захочется поднимать шум. До завтра она непременно выйдет.

Мункэ не отреагировал на эти слова, и Илугей вспотел под взглядом его желтых глаз. Наконец орлок кивнул.

– Как ты, Илугей, выполняешь мои приказы, меня не касается. Доложи, когда все будет готово.

– Да, господин, – отозвался тот и вздохнул с облегчением.

Мункэ отвернулся, и Илугей заговорил снова:

– Огуль-Каймиш… в городе любят, господин мой. Везде только и говорят о ее беременности. Могут начаться волнения.

Орлок зыркнул на потного старика.

– Так вытащи ее из покоев ночью. Избавься от нее, Илугей, это мой приказ.

– Да, господин. – Военачальник пожевал губу. – Огуль-Каймиш не расстается с двумя служанками. Если верить сплетням, та, что постарше, разбирается в травах и древних обрядах. Думаю, не околдовала ли она госпожу своими заклинаниями.