Заулки
Шрифт:
О, сколько открыла этих щелей, забегаловок, павильонов, шалманов, всех этих «голубых дунаев» разоренная, полунищая страна, чтобы утешить и согреть вернувшихся солдат, чтобы дать им тепло вольного вечернего общения, чтобы помочь им выговориться, отмякнуть душой, поглядеть не спеша в глаза друг другу, осознать, что пришел уже казавшийся недосягаемым мир и покои. В немыслимых клинообразных щелях меж облупленными домами, на пустырях, среди бараков, заборов, на прибрежных лужайках выросли эти вечерние прибежища, и тут же народная молва; позабыв о невнятном учетном номере, присвоила каждому заведению точное и несмываемое название, какого не сыщешь ни в одном справочнике. Весь этот мир шумного, хриплого, дымного человеческого тепла, несущего в себе какую-то фронтовую лихость, открыл однажды для себя Димка и тут же стал завсегдатаем но кличке Студент: в шалманах фамилий, имен-отчеств, тем более чинов и званий, не знали.
Без гроша в кармане, неся с собой лишь неуемное любопытство к чужой жизни, к боевым рассказам, он оказался желанным гостем я этом вечернем дощатом городе, стоящем совсем близко к дорогим, украшенным коврами и зеркалами ресторанам, но как бы и вдалеке от них. Умение слушать оказалось бесценным капиталом: в среде фронтовиков рассказчиков было куда больше, чем слушателей. Каждому не терпелось выложить то, что все еще хранила, но грозила постепенно растерять – под грузом новых повседневных забот – память. Студента звали за стол, на него обрушивались танковые атаки, стоны, смерти, неотправленные любовные письма, встречи, измены, парашютные прыжки, плены; лагеря, допросы, побеги. Студент не спешил возвращаться к аккуратному Евгению Георгиевичу, к его проповедям о том, как надо и как не надо жить, – что ему были беды и успехи квартирного хозяина, когда он ежевечерне жил среди настоящих страстей…
Вечным слушателем быть нельзя, иначе собственное «я» размывается, как сургуч в пламени. Студент сам стал рассказывать – а видел он на войне немало. Но его слушали плохо. Студент стал крупно привирать, но и это не подействовало.
Чем можно удивить искалеченного пулеметчика, первого номера, который пережил шесть своих расчетов, потерял семью и дом и в победном апреле сорок пятого угодил под трибунал за пьянки и дебоши на чужой земле? Что твои рассказы летчику, оставившему юную жену в Бессарабии в первые дни войны – только чистая расписная хатка да взмахи загорелой руки под крылом улетающего истребителя – и разыскавшему ее через три года в немецком солдатском борделе?
Студент, под натиском, выпитого залпом зеленого тягучего бенедиктина, решился и стал читать стихи. Собственные стихи. Хуже, он стал писать их. Он помнил заметенные снегом хатенки, под Обоянью, долгие вечера, когда он, десятилетний беженец, глядя на вдовьи и старушечьи полузакрытые платками лица, читал стихи о молодом солдатике, лежащем под березой вдали от дома и умирающем от раны. Стихи были жалостливые, без рифмы, но вдовы плакали. Так он впервые изумился силе только что родившихся и неуклюже сцепленных слов. Гвоздь услышал Студента в «Гайке» – большом и гулком шалмане, прозванном так за граненую и округлую форму. Студент читал стихи о курском городке. Гвоздь как вошел, так и остался у дверей, сцепив зубы. Ему тут же, у ближайшего столика, очистили место – при взгляде на Гвоздя каждому хотелось уступить место, – он только отмахнулся.
Студент читал:
Вязли и сани, вязли и сами.Снегом глубоким шли к Обояни.Мне восемнадцать. Двадцать дружку.Мы отоспались ночью в стожку.Звезды угасли. Ветер кругом.Танки завязли. Прем со штыком.Мамочка– мама, близок рассвет.Но артподдержки все еще нет.Дали патроны. Десять на рот.– Родные, пехом! – ротный орет. Яры глубоки. Съехал – засел.Влез понемногу. Снегу поел.Вот она, близко, та Обоянь.Кладбище, церковь. Мутная рань.Перед кладбищем толстый забор.Старая кладка. Крепкий раствор.Вышли на поле, как на ладонь.Из-за забора шквальный огонь.Восемь их, фрицев, нас восемьсот.Бутовый камень штык не возьмет. Не окружить их, не обойти.Нету иного снегом пути.Два пулемета, тяжких МГ.Друг оступился, пуля в ноге.Падает ротный с алым лицом.Был он в цепочке равным бойцом.Мы залегаем. Стылая дрожь.Или замерзнем, или «даешь!».Встали. Поперли. Снег так глубок.Встал и товарищ: пуля в висок.Нету комбата. Вон он, в снегу.Мамочка-мама, я не смогу. Близко. Бросаю. Пальцы как лед.Грохнуло. Глянул – нет, недолет.Мамочка– мама, трудный рассвет.Писем не будет, мамочка, нет.Не огорчайся. В серую раньНе ворвались мы в ту Обоянь.Мамочка-мама, лишь через годДруг незнакомый город возьмет.Светом кровавым вспыхнет восток.Друг одолеет. Я же не смог.Студент читал, глядел в глаза сидевших за столиками, думал: черт возьми, я же им про это и рассказывал. Про Обоянь, про январские сугробы, про бесплодные атаки на укрепленное кладбище, потом про нашу хату, где лежали подобранные в поле и в глубоченных курских ярах тяжелораненые и обмороженные. Какие пришли они чужие после разлуки – в суконных подшлемниках, касках, полушубках, валенках,, казались огромными, немолодыми, суровыми, а теперь лежали на полу, на сене вповалку – юнцы в просторных бязевых рубахах и кальсонах, мальчишки с острыми подбородками, проступающими ключицами, бледными губами. Пришел немецкий офицер с переводчиком и военным фельдшером, бегло осмотрел лежавших махнул рукой: пусть помирают. Полушубки, валенки, рукавицы, подшлемники, оружие велел сдать строго по числу лежавших.
…Тогда рассказ Димки слушали вполуха. А теперь сидели молча, отставив стаканы, кружки, банки. Студент старался понять эту загадку – и не мог.
Он закончил. Гвоздь подошел к нему, посмотрел в упор. Спросил:
– Ты почему про Обоянь? Ты там был, что ль?
Студент поежился под взглядом Гвоздя. Но в «Гайке» он мог ничего не бояться. Тут сидели его почитатели.
– Ну, был, – ответил Димка.
– Пойдем посидим, – предложил Гвоздь. Соседи принесли им пиво. Гвоздь долго, молча пил. Потом сказал решительно: