Чтение онлайн

«Но ведь в Петербурге, — говорил он себе, — не будет ни такой теплой ночи, ни такого нависшего над глубокой долиной балкона, ни той огромной черной горы, где горел красный огонек далекого костра. В Петербурге все другое, и она, наверно, другая…»

Еще в старших классах гимназии дружбу Люды Гедеминовой и Оли Замятиной скрепляла мечта сразу по сдаче экзаменов на аттестат зрелости вместе поехать в Петербург для продолжения образования. Вместе поселиться в великом городе, с детства знакомом по книгам и рассказам, таком привлекательном, огромном и пугающем. И эта мечта сбылась: они живут в маленькой комнатке большого угрюмого дома на Васильевском острове. Плюшевые кресла, солидный книжный шкаф, письменный стол у окон и круглый, покрытый нитяной скатертью, — посреди комнаты. Окна выходят во двор, и ничего, кроме стены и окон напротив, не видно. Сотни окон смотрят на тебя своими бельмами. На стенах комнаты портреты купцов и чиновников. Хозяйка — вдова важного таможенного чиновника, купеческого происхождения, и даже зовут ее, как у Гоголя, Агафья Тихоновна. «Все-таки она вышла в конце концов за Яичницу», — думала Ольга, проходя через столовую, где чуть ли не всю стену занимал портрет покойного: форменный высокий воротник подпирал пухлые щеки, брови лезли вверх надменно-удивленно, нос пуговкой, рот в виде буквы «о», и по всему лицу разлито чванство, жадность, стяжательство.

Сначала Ольга аккуратно посещала лекции и пыталась вести конспекты, ходила в библиотеку и читала литературу, указанную по предметам. Но чтобы успевать в учении, нужно или подчиняться внешнему принуждению, или быть движимым внутренним интересом. Внешнее и ставшее уже привычным принуждение с окончанием гимназии потеряло силу, а внутреннего интереса к лекциям не пробуждалось, хотя некоторые предметы на курсах вели знаменитые ученые, книги которых Ольга уже читала. Но книга «не сморкается как труба», не употребляет надоедливых слов-ериков, вроде: «нуте-с» или «так сказать», не картавит и не шепелявит и свирепо не лохматит бороду. Ольга порою думала, что все это профессора проделывают нарочно, чтобы привлечь к себе внимание. После лекции Оля торопилась домой, но дома никого не находила: Людмила неизменно приходила позже ее и всегда оживленная, веселая… Начиналось чаепитие с вареньем, привезенным еще из дому, с булками, колбасой. Люда с хохотом рассказывала анекдоты вроде такого: «Одна медичка говорит другой: «Знаешь, профессор мне признался в любви». — «Когда?» — «Когда вскрывал утопленника, он вынул из его грудной клетки сердце, показал мне и вот так его стиснул». Эти анекдоты Ольгу отнюдь не смешили, она не соглашалась глумиться над смертью. Да и рассказывались они во время еды и отбивали аппетит. Но Люда весело ела и весело ложилась спать, подложив под румяную щеку свои красивые руки и сложив их одну к другой ладошками.

— Где ты была после лекции? — спросила однажды Ольга. — Неужели все время в библиотеке?

— Нет, в лаборатории профессора Баженова. Знаешь, Оля, я бы совсем оттуда не уходила…

— Неужели это так интересно?

— Очень! — с горячностью ответила Людмила. Сон рассеялся, она даже села в кровати и начала рассказывать.

Но то ли у Ольги не было интереса к таким предметам, то ли Людмила не умела интересно рассказывать — термины, такие, как микропротеин, микрококки, изобиловавшие в рассказах Людмилы, совсем затемняли смысл того, о чем она говорила. Обязательная частичка «микро» вызывала у Ольги представление о чем-то предельно мелком, мельчайшем, как пыль, что живет лишь мгновение и тут же исчезает, — вроде бесчисленных частичек снега или влаги, которые дрожат и вьются в белесом свете уличных петербургских фонарей, — мга, мгла, размельченность…

«Дневная душа», — думала Ольга о подруге, потушив огонь и собираясь лечь спать. Медленно расчесывая косу, она сидела на своей постели. При свете, проникавшем в комнату из окон противоположных квартир, отчужденно разглядывала она подругу, раскинувшуюся во всей своей неосознаваемой красоте молодости и здоровья.

Так Ольга долго сидела, освещенная множеством чужих окон, которые то зажигались, то гасли, но все больше исчезали. «И у каждого огня люди — мужчины, женщины, молодые и старые… Кровати над кроватями, столы над столами, — убрать бы полы и потолки, и все бы повисло, как соты в улье…» От этих раньше, до Петербурга, не появлявшихся мыслей Ольге становилось все безразлично. «А утром — на улице — всюду люди и люди… И у каждого под пальто, под одеждой, где-то в глубине тела, в глубине мозга таится душа, — поток душ движется по улице. Даже дыхание наше смешивается, а каждая душа живет совсем отдельно, и никто не может понять другого. Вот мы с Людой считаемся подругами, а какие незнакомые, чужие…»

Бывало, Ольга так и засыпала сидя. Люда будила ее утром, вялую, озябшую, и укладывала спать. Быстро позавтракав, еще при огне, Людмила бежала на лекции и радовалась, что люди на улице заглядываются на ее румяные щеки и блестящие глаза. Ольга однажды сделала попытку поделиться с Людмилой своими мыслями, но из этого ничего не вышло. Людмила только рассмеялась. Та сфера множественного и мельчайшего, которая для Ольги была предметом довольно бесплодного философствования, давно уже стала для Людмилы сферой действия. Людмила могла часами, как выражались студенты, «висеть» над микроскопом — она чувствовала себя отважным водолазом, который спускается в бездонные глубины множественного и мельчайшего, чтобы осветить эти глубины и вести там бой со страшными чудовищами, с микроскопическими врагами человечества.

Медичек-первокурсниц после сдачи первого семестра повели в лабораторию профессора Баженова. Люда и до посещения лаборатории с увлечением занималась бактериологией. Обнаружив своими дотошными вопросами подлинный интерес к предмету и некоторые познания, Людмила завоевала сердце заведующей лабораторией Риммы Григорьевны Баженовой, жены профессора.

Римма Григорьевна попросила у мужа разрешения для Люды работать в лаборатории. При незначительном штате лаборатории такой добросовестный, преисполненный рвения и бесплатный к тому же работник, как Люда Гедеминова, был очень кстати. Вскоре Люда стала бывать у Баженовых дома. Этот интеллигентный семейный дом чем-то напоминал ей родную семью. Сходство это было трудно уловить. Отец и мать Люды находились в состоянии постоянной дискуссии, что при глухоте Ольги Владимировны приводило к еще большему шуму, — у Баженовых в доме было тихо и никто ни с кем не спорил. У Гедеминовых детей никак не воспитывали, они росли сами по себе, а супруги Баженовы были поборниками журнала «Свободное воспитание», в котором проповедовались педагогические идеи Льва Толстого. Согласно этим идеям Баженовы участвовали в попытках основания детских площадок и детских садов. Но при всех различиях сходна в обеих семьях была самая атмосфера идейной жизни, хотя Евгений Львович Гедеминов придерживался в вопросах политики крайних воззрений, тогда как Аполлинарий Петрович Баженов занимался исключительно вопросами науки, без каких-либо политически оформленных взглядов. Как-то Люда попыталась все же вовлечь своего патрона в обсуждение политических вопросов и потом долго смеялась, вспоминая, с каким он забавным испугом взглядывал на нее и торопливо говорил: «Нет, нет, пусть политикой занимаются специалисты по политике! А вы — красная?» — спрашивал он с опаской и качал головой. Однако, оставаясь в политике индифферентными, Баженовы в области науки старались держаться материалистических взглядов, причем в устах Риммы Григорьевны материализм приобретал порой крайне упрощенное выражение. Так, когда сын Баженовых Вадя принес из гимназии четверку по поведению, причем в выписке из кондуита значилось «за буйство в классе», Римма Григорьевна покачала головой и, обратив к мужу свое кроткое, кроличье личико с большими глазами, сказала:

— Я объясняю это наличием в организме мужских особей большего количества йодистых веществ, в организме женщин. Ты как считаешь, Аполлинарий?

— Йодистых веществ? — невозмутимо переспросил Аполлинарий Петрович, взглядывая на выписку из кондуита так внимательно, как будто йодистые вещества должны были явственно выступить на бумаге. — Что ж, — сказал он шутливо, — возможно, что да, но возможно, что и нет.

Это была его обычная шутка, и оба супруга весело смеялись.

Когда Люда, смеясь, пересказала Ольге этот разговор, та с негодованием сказала:

— Это просто кретинизм какой-то!

Кретинизм? А ведь Люде все это казалось хотя и забавным, но симпатичным. Нет, подруги потеряли в Петербурге духовную связь, скреплявшую их дружбу в Краснорецке. Это заметил даже брат Люды Кокоша, который каждую неделю заходил проведать сестру.

— Вы с ней живете, как рыбы в аквариуме, — сказал он сестре в отсутствие Ольги.

И когда Люда недоумевающе взглянула на него, он пояснил:

— Ну, как живут рыбы в аквариуме? Как будто бы вместе: рядом плавают и рядом едят, но все-таки, с человеческой точки зрения, между ними никакого общения нет.

— Все это глупости! — сердито сказала Люда.

Но в этот момент вернулась Ольга, и разговор прекратился. Разрумянившаяся, со снежинками на волосах, в отделанном серой смушкой черном суконном жакете и серой шапочке, Ольга была привлекательна.

— Нельзя, Олечка, находиться совершенно вне моды, — внимательно оглядев ее, сказал Кокоша. — Знаете, при такой наружности…

— В ваших комплиментах, Николай Евгеньевич, как и в ваших советах по вопросу о моем костюме, я не нуждаюсь, — покраснев едва ли не до слез, резко ответила Ольга.

Раньше Кокоша на нее не обращал никакого внимания. Только совсем незнакомые девушки из чуждой ему среды привлекали его, а никак не Оля, подруга младшей сестры, которую он постоянно встречал в доме. Сейчас, в Петербурге, он впервые разглядел ее.

— В комплиментах, может быть, не нуждаетесь, — ответил Кокоша, — а вот насчет советов не грех вам меня послушать. Я, конечно, знаю, что у вас в Царской, — так называлась станица, откуда была родом Ольга и куда она каждое лето уезжала к родным, — эта мерлушка, может быть, и считается последним криком моды, но вы, когда проходите по Невскому, обратили бы внимание, что сейчас носят… Вам бы этакую шапочку «шантеклер»…