Чтение онлайн

«У него музыкальные руки, — подумал вдруг Гриша, — может без усилий взять на рояле целую октаву».

— Седьмая сотня! — говорил Загоскин. — Запомни, Асад… Трешки на исходе, пойдут рубли… А потом серебро и копейки… Ну, давай дальше…

Науруз, расставив ноги в своих плетеных ремешковых башмаках, сидел на камне и осторожно, самыми кончиками пальцев, брал с тарелки куски нарезанного мяса и поедал его. Есть ему хотелось сильно, но Гришу поражало, что, хотя он ест руками, в его движениях совершенно отсутствует торопливая, обо всем забывающая жадность, ел он пристойно, даже красиво… «Да это тот Науруз, который так некстати разбил окно, когда я играл в зале у Батыжевых… Почему время от времени он то и дело появляется вновь и вновь в моей жизни?» — подумал он.

Ветер все шумел и шумел, вода немолчно клокотала, и пятнистые отсветы солнца бежали по траве, по платку, где беспорядочная куча денег в скорых музыкальных руках Загоскина превращалась в ровные стопки — одна за другой, одна за другой.

— Девятая сотня, — сказал довольный голос Василия, — за тысячу скоро пойдет.

И сердце Гриши вздрогнуло при этих словах. Сколько Асад рассказывал ему и о бакинской стачке, и о сборе пожертвований, открытом в газете «Правда», и о грозных стачках солидарности в Петербурге, в Москве, по всей России, но только вот сейчас ощутил он грозную красоту и величие происходящего. Гордо и радостно стало на душе от сознания, что он, хотя бы всего лишь как свидетель, принимает участие в этом деле.

Алеша и Миша давно уже управились с «Чумой в Тюркенде». Но их произведение никак не могло добраться до экрана: дорогу ему преградили такие «боевики», как «Слава и смерть», «В оковах жизни», «Отвергнутый людьми».

— Это все обо мне, — шутил Миша, прочитывая афиши.

Съемка «Каспийских рыбаков», ради которой друзья прибыли в Баку, совсем приостановилась. Кончилась пленка, нужно было дожидаться, когда пришлют из Петербурга новую.

Денежные запасы Алеши и Миши оскудели. Они продолжали жить в гостинице, снимая на двоих самый дешевый одинарный номер, и питались по преимуществу на базаре. Здесь вся пища, как сырая, так и вареная, была покрыта мухами. Но Алеша был до крайности неприхотлив, а Миша, брезгливый по натуре, питался тем же, чем питались персы и южные азербайджанцы, пришедшие на заработки в Россию: утром — чай и чурек, посредине дня, в самое жаркое время, — горсть сладкого изюма и снова чурек, вечером, когда уже становится прохладнее, — тарелка пити или хаша где-нибудь в духане. Изжелта-смуглый, с полотенцем на бритой голове, чтобы предохранить себя от солнечного удара, Миша вмешивался в толпу, не вызывая подозрений, и свободно упражнялся в народном говоре на персидском и азербайджанском языках.

— Вон стоит оборванный человечек ростом тебе по плечо и кричит. Видишь его?

— Ну, вижу, — ответил Алеша.

— А знаешь, о чем он кричит?

Алеша вслушался.

— Ничего понять не могу! Сумасшедший? — высказал он предположение.

— Ты почти угадал, — торжественно ответил Миша. — Это Меджнун, одержимый любовью, он поет о своей любви.

переводил Миша.

— Ну, для объяснения в любви это грубо, — поморщился Алеша.

— А что, соловьев и роз захотелось? Ты вот с соловьями и розами не очень успел.

Алеша насупился и ничего не ответил.

— Хочешь узнать, откуда такая страшная метафора? — продолжал Миша. — Очень просто, погляди вон туда. Влюбленный поет около мясной лавки, он не вымучивает метафору, как книжные поэты, — он берет ее прямо из жизни базара, к тому же он, может быть, и влюблен в дочь мясника. И, будь спокоен, поэт добьется своего, не то что ты, сбежавший от девушки, которая была к тебе благосклонна…

— Не надо об этом, — морщился Алеша.

Миша на рынке приобрел балалайку. По вечерам, услаждая слух Алеши песнями, подслушанными на базаре, он садился прямо на пол, ставил стоймя балалайку и пел, переводя на русский:

— Какова серенада! — прекратив пение, восклицал Миша и наставительно поднимал палец. — Да, я тебе откровенно признаюсь, до приезда в Баку я был весьма высокого мнения о своем знании Востока… Теперь я вижу, что ничего не знал о подлинном Востоке и только сейчас начал немного узнавать… Сюда на заработки сходится народ со всей Персии. Знаешь, как они называют Россию? «Арасей». И послушать их, так здесь обетованная земля, хотя каждый год сотнями тонут они здесь в нефтяных колодцах, отравляются пищей, заболевают чахоткой. Но ведь в Иране рабочих грабят безвозмездно, а здесь их тяжелый труд оплачивается золотыми червонцами. А заработав за год три таких червонца, они, возвращаясь к семье, чувствуют себя богачами. Но в этом году и они поняли, что оплата их труда все же нищенская, что Тагиевы, Нагиевы, Сеидовы, Асадуллаевы, их единоверцы, у которых они по преимуществу работают, обманывают и обсчитывают их. Русские товарищи помогли им разобраться в этом… И вот они бастуют вместе с русскими, грузинами, армянами и портят настроение своим хозяевам…

— И нашему приятелю Мартынову, — мрачно добавил Алеша.

— Хорошо бы наш боевик вышел на экран к Петрову дню, — мечтательно говорил Миша. — Такой именинный подарочек! Я уже внушил эту идею мадам Апфельзон, владелице кинотеатра. «Доставьте, говорю, удовольствие господину градоначальнику».

Алеша мрачно усмехнулся.

— Да, это будет удовольствие, — сказал он.

— После этого, конечно, мы срочно ретируемся отсюда, потому что Мартышка в гневе страшен! (Так порою друзья называли между собой господина градоначальника).

— А как будет с «Каспийскими рыбаками»? — напомнил Алеша.

— Шут с ними! Мне сдается, что и Лохмач забыл о них, иначе он подослал бы нам и денег и пленки.

Лихорадочная жизнь города, переживавшего героический подъем забастовки, заслонила идиллический замысел той картины, ради которой Алеша и Миша прибыли в Баку.

Конный патруль с шашками наголо ведет арестованного, на бритой голове его и под глазом — кровоподтеки. Они движутся между двумя стенками, сложенными из желто-серых ноздреватых камней, шашки блестят на солнце.