Чтение онлайн

– Отпустите! Мне завтра на работу с утра.

– Заткнись и сиди тихо! Будешь хорошо себя вести – завтра утром выпустят, а нет – срок дадут.

– Что он натворил? – спрашивает «комендант» Юра.

– Антисоветчик! Ссал на памятник Фридриху Энгельсу! – и заржали в три глотки. – Разбирайся, а мы пойдем еще кого-нибудь посмотрим, – и затопали к выходу.

Юра закрыл за ними дверь и вернулся к камере с новым заключенным.

– Так, новенький, фамилия, имя, отчество, год и место рождения! Быстро!

– Сразу фамилия! Что я такого сделал?! Другие вон чего – и то ничего!

– Будешь кочевряжиться – тебе же хуже!

– Смолин моя фамилия. Евгений Сергеевич. 1953-го года рождения.

– Вы хоть догадываетесь, куда попали, Евгений Сергеевич? – официальный голос из коридора не предвещает ничего хорошего, и в соседней камере становится тихо. – Нам неоднократно сообщали, что вы систематически и целенаправленно ведете антисоветскую пропаганду. Критикуете наш строй, негативно отзываетесь о руководстве Партии и государства. Вам сделали скидку на молодость, но вы и не думали исправляться. Из сопливого критикана вы превратились в махрового антисоветчика!

– Я ничего не превращался! – испуганно донеслось из соседней камеры. – Никого не критиковал! Че, у нас все нормально. Я доволен.

– А кто говорил, что из-за этих старых пердунов мы скоро все с голоду подохнем?! Все, мол, дорожает, с мясом перебои, продукты пропадают! Это чьи слова?!

– Это… это не я! – испуганно залепетал Евгений Сергеевич. – Я так не говорил!

– А кто так говорил?

– Откуда я знаю?! Мало ли кто! Любой мог сказать. А я при чем?

– Тебе, щенок, советская власть не нравится?! Демократии захотел? Многопартийной системы? Родину готов продать за импортную тряпку! Ты хоть понимаешь, гаденыш, на кого свою письку поднял?! – с гневным пафосом проревела охрана.

– Да я на него почти не попал! – отчаянно закричал «антисоветчик». – В основном на клумбу.

– Ты оскорбил все мировое коммунистическое движение! Страну опозорил!

– Но никто же не видел!

– Родина все видит, слышит и знает! И никто не уйдет от наказания! Дай волю, вы и самого Владимира Ильича Ленина обоссыте!

– Начальник, что вы!? Разве можно?! Ленин – это святое! Что же я, не понимаю? Просто невмоготу стало! Я исправлюсь, честное слово! Я ж не виноват, что в туалет захотел!

– Невиноватых у нас нет.

– Но я же ничего особо вредного не сделал! Я даже сразу и не понял, что это Фридрих Энгельс. Стоит себе мужик – ну, думаю, и хрен с ним! А так я, наоборот, за нашу советскую власть!

– Родина тебя кормила, поила, воспитала, образование дала! Ты перед ней в вечном долгу! Как вы не понимаете?! Мы и так со всех сторон во вражеском окружении, а тут еще свои вредители гадят на каждом шагу! Каленым железом будем выжигать!

Как пугающе быстро мы перевоплощаемся! Как легко нас заставить играть даже в сомнительные игры, только бы роль получше, только бы с привилегиями! Иллюзорное бытие. Утратившие истинный облик и подобие мы ищем себя там, где нас нет, перебирая всевозможные скоморошьи маски своего времени. И, заигравшись, перешагиваем невидимую черту. Кошка играет – мышка плачет. В общем, Смолина надо поддержать.

Я поднимаюсь с матраса и устремляюсь к узкой полоске света под дверью, по пути зацепив что-то левой рукой. Изо всей силы стукнув кулаком по железу, вступаю в это странное действо.

– Всех не пересажаете! – ору во всю глотку. – Россия вспрянет ото сна! Темницы рухнут, и мы вас самих на хер перевешаем!

Увы, проявленная мной солидарность повергает Смолина в ужас.

– Ой, бля, куда я попал!? – скулит он в отчаянии. – Ну, ни за что! Ни за что!

– Ма-а-алчать! – орет охрана. – Ты этого врага народа не слушай! Ему терять нечего! Завтра на Колыму отправляется. А ты еще можешь выйти, если будешь хорошо себя вести!

– Начальник! Я готов искупить свою вину! Клянусь! Я для Родины все сделаю! Я все подпишу! Может, что и ляпнул, когда спьяну! Клянусь, больше этого никогда не повторится! Я и сам ненавижу этих диссидентов проклятых! Они же все на подачки Запада живут и вредят. А мне скрывать нечего. Это Леха говорил про пердунов! Я вспомнил. И что с мясом перебои. А я нарочно поддакивал. Интересно, думаю, диссидент он или нет!

– Ну и как?

– Вроде, нет, но недовольный сильно. И то ему не так, и это. Строит из себя! И мастеру про меня настучал, будто я пьяный на работу пришел в понедельник. А я ни в одном глазу был. Есть в нем что-то такое – не наше.

– А почему сразу не сообщил?

– А я не знал, куда.

– Ладно, молодец, давай рассказывай, что, где, когда! Все подробно.

– Мне скрывать нечего. Честно! Я все расскажу! – клянется Смолин и начинает свое хитровато-бестолковое повествование о трудовых буднях сборочного цеха ЗИЛа и об Алексее Ивановиче Смирнове, который «умный больно – в начальники лезет, а сам еще вчера в своей деревне щи лаптем хлебал».

«Нет, Смолин мне не друг, не товарищ и не брат, хоть мы и сидим в соседних камерах, – тупо разговариваю сам с собой, опершись обеими руками о железную дверь. – Не пойду с ним в разведку».

Длинное и нудное признание Евгения Сергеевича утомляет Юру. Он даже принес из своей комнаты стул и поставил его рядом с дверью, за которой томится Смолин. Но тот, наконец, заканчивает.

– Начальник, меня выпустят? – спрашивает жалобно.

– Выпустят-выпустят, – успокаивает подобревший надзиратель и от души зевает на весь коридор. – А вообще, пиздишь много! Обоих на Колыму! Надоели, козлы! – забирает стул и уходит к себе, бросив на прощание: – Шутю!

Моя рука, скользнув по стене с правой стороны двери, неожиданно натыкается на выключатель. Щелчок. Поворачиваюсь. Прямо на меня, побелевший от негодования, смотрит великий русский писатель Лев Николаевич Толстой! За ним еще один, дальше и по сторонам еще, еще, еще… Господи! Я же столько не пил! Левее и тоже в мою сторону хмурится черный, как эфиоп, Александр Сергеевич Пушкин. За ним другой, но совсем белый!..

В черепной коробке что-то щелкнуло и заскрипело. Финиш. Определив направление, я ринулся к матрасу, рухнул на него и сразу же провалился в гулкое черное пространство.

Весь остаток ночи мне снился поход Александра Македонского, пожар в Персеполе и девушка с горящим факелом на развалинах. Богатые пожарники ходили вокруг и пели странные песни. А потом из-за угла высунулся Смолин с копьем в руке и заорал: «Подъем!»

Хмурое утро встретило запахом гари, то ли от сгоревшей столицы персов, то ли от потухшего костра пожарных особого назначения.