Чтение онлайн

Послезавтра Сан Саныч сидел в кабинете своего давнего ученика.

— Значит, так, подсудимые не признались, приговор был вынесен на основании косвенных улик и свидетельских показаний. Двух — к высшей мере. Одного — к двенадцати годам строгого режима. Еще одного к семи. Апелляция была отклонена…

— Кого к высшей?

— Орешкина и Прохорова.

— А Мокроусова?

— К двенадцати.

— Он же главным шел!

— На суде свидетели отказались от своих показаний. А прямых улик не было.

— А подельники?

— Подельники его непосредственного участия в деле не подтвердили. Только общее руководство.

— Взяли на себя? Несмотря на расстрельную статью?

— Выходит, так.

— Очень интересно. А дальше что?

— Мокроусова и Мешаева посадили. Орешкина и Прохорова расстреляли.

— И?

— Что и?

— Что потом сталось с Мокроусовым?

— Откуда я знаю. Вас же интересовали только результаты суда.

— Ну вообще-то да. Но и все дальнейшее тоже. Все-таки почти однополчане. На одной баррикаде дрались. По разные стороны. Хотелось бы о его судьбе подробнее узнать.

— Сейчас. Попробую запросить архивы. Только придется немного подождать.

— Я подожду.

— А зачем вам Мокроусов?

— Исключительно по ностальгическим мотивам, — сказал Сан Саныч.

Пока Сан Саныч ожидал, управление жило своей обычной жизнью. В режиме разворошенного случайным медведем муравейника. Кто-то кого-то вызывал, куда-то выезжали группы захвата в бронежилетах с короткоствольными автоматами через плечо, кто-то требовал по телефону подмогу ОМОНа, усиленного саперным подразделением и снайперами.

«Горячая служба у ребят. Как у чикагской полиции в период „сухого закона“, — вяло размышлял Сан Саныч. — Разве только тяжелых танков на вооружении нет». В его время так интенсивно оружием не бряцали. В лучшем случае вновь назначенному на должность оперативнику вручали списанный из армии «тэтэшник» или револьвер образца двенадцатого года и отправляли волку в пасть, не забыв напомнить, что по поводу каждого израсходованного патрона придется писать отдельный рапорт. Вот они и предпочитали не столько оружием — сколько головой. И навыками, преподанными во фронтовой разведке. И ничего, справлялись.

Сан Саныча вызвали к полковнику.

— В общем, так. По Мокроусову. Отсидел пять лет в колонии строгого режима п/я… Взысканий не имел. С производственными планами справлялся. Активно участвовал в общественной работе…

«Ну это все как раз ясно. Как божий день, — подумал про себя Сан Саныч, — с планами справлялся на сто два процента, потому что на него ишачили „мужики“. Взысканий не имел по причине того, что все беззакония творил чужими руками. Активную общественную работу приписало лагерное начальство в благодарность за поддержание на подведомственной им территории образцового порядка и на случай возможной амнистии. Типичная характеристика для отбывающего по тяжелой статье. А вот почему пять лет вместо объявленных двенадцати? Вот это совершенно непонятно».

— Почему пять лет?

— Комиссован по здоровью. В связи с обнаружением тяжелой, не поддающейся лечению болезни.

Странно. Вчера, на трибуне, он не производил впечатление больного, страдающего неизлечимым недугом. Скорее избытком здоровья и административной энергии.

— Что дальше?

— Все. Через год после освобождения он умер.

— Как умер?

— Так и умер. Согласно приложенному свидетельству о смерти. От той болезни, по поводу которой был комиссован.

Это было уже совсем интересно. Чтобы покойник, отдавший богу душу несколько лет назад, выступал с докладом на торжественном заседании в должности Главы администрации!.. Или это все Сан Санычу пригрезилось? Или он тоже намедни, сам того не заметив, помер и присутствовал на юбилейном слете почивших душ, которым еще и сухпай в конце выдали для поддержания несуществующего здоровья?

— Все? Вы удовлетворены?

— Почти.

— Почему почти?

— Хочу попросить тебя, так сказать в виде исключения, переснять несколько фотографий из дела. Для мемуаров. Тем более что тех подсудимых уже давно нет.

— Ладно. Раз нет… Могу я еще чем-нибудь помочь своему старому учителю?

— Конечно. Например, дать машину для перевозки вещей. На новую квартиру…

Полковник насторожился. Машины и квартирный ремонт были его больной темой. Даже более больной, чем неискорененная в стране преступность. Кабы знать об этой ветеранской просьбе заранее, он бы мог попытаться куда-нибудь улизнуть. Например, на захват вооруженной банды рэкетиров. Или в отставку. А так расслабился, попался на виртуозно проведенном отвлекающем маневре. Лопухнулся, как сопливый стажер. Ну ветераны, ну что только не придумают, чтобы дармовым транспортом обеспечиться…

— Когда? — безнадежно спросил полковник.

— Что когда?

— Когда переезжать на новую квартиру будете?

— Когда куплю.

— Что купите?

— Новую квартиру…

С улицы, из первого встретившегося на пути телефона-автомата, Сан Саныч позвонил в районную администрацию.

— Скажите, пожалуйста, как давно работает наш районный Голова? — спросил он. — Нам очень понравилось его выступление на последнем собрании ветеранов. Мы бы хотели выразить ему нашу признательность…

— Три года, — ответил вежливый голос.

— А до того?

— Я точно не знаю. Но, по-моему, тоже в администрации. Другого района.

— А до того?

— Кажется, на производстве. Руководителем.

— Спасибо.

— Вам спасибо. За отзыв о работе администрации…

Значит, три года. И до того года три в другой администрации. А до того несколько лет на производстве. А до того пять лет в колонии строгого режима. По приговору суда. За двойное убийство с отягчающими. А до того год за воровство. И два за хулиганство… Какая интересная и не типичная для управленческого лидера карьера. Или наоборот — типичная?

Вечером следующего дня Сан Саныч сидел в качестве случайного гостя в актовом зале районной администрации. На каком-то очередном торжественном собрании. Или чествовании. Или праздновании. Или поминовении. Не суть важно. Важно, что в президиуме находился подозреваемый. Он же Глава районной администрации, он же депутат какой-то там Думы, он же скончавшийся в результате долгой продолжительной болезни рецидивист Мокроусов.

Сан Саныч сидел в первых рядах, разложив на коленях фотографии и сличая их с оригиналом. В следственной практике эта операция называлась идентификацией. Подозреваемый идентифицировался плохо. Мешал его дорогой галстук, пиджак, окружение и должность. Все они свидетельствовали против участия подозреваемого в преступлении. «За» — говорили родинка, овал лица, форма ушей и носа, характерные привычки и интуиция сыщика. Интуиция и привычки были вторичны. Их в качестве аргумента никто бы не принял. А вот не подверженные изменениям абрис лица, разрез глаз и родинку… Их оспаривать было сложнее.