Закон
Шрифт:
Когда он добрался до цели, Мариетта ополаскивала лицо из маленького водоема у верхнего ручья, неподалеку от сарая, где она провела ночь. С минуту они молча стояли, глядя друг другу в глаза. Она - в своем неизменном белом полотняном платьице, надетом прямо на голое тело, с засученными рукавами, с всклокоченными за ночь волосами, с блестящими каплями воды на щеках и руках. Он - в своей неизменной рванине - в рубашке, накинутой на плечи на манер шарфа, с крутыми черными локонами, падавшими ему на лоб.
– Чего это они опять с тобой сделали?
– Побили…
– Больно?
– Да нет, - протянула Мариетта.
– Ничего, придет еще и мой час.
– Вернешься в низину?
– Еще не знаю, - ответила она.
– Надо подумать.
– А когда агроном придет за ответом?
– Сегодня или завтра… Да какая разница, все равно я к нему не пойду, не желаю…
Они уселись рядышком на земляную насыпь, которой был обнесен водоем.
Солнце уже припекало вовсю. Но на плантации, прорезанной ручейками, было свежо, даже прохладно под сводом мясистой листвы инжира, апельсиновых и лимонных деревьев, под защитой живой изгороди лаврового кустарника, идущей на каждой плантации параллельно опорным стенкам и защищающей фруктовые деревья от налетавшего зимой с моря холодного ветра, среди немолчного шепота живой воды, среди аромата цветов, из которых созреет зимний урожай, хотя и сейчас уже подернулись золотистым налетом осенние плоды. До чего же радостно было сидеть в густой, несущей прохладу тени, когда все вокруг: и небо, и землю, и море - сжигает сухой зной.
Мариетте вот-вот исполнится семнадцать, Пиппо чуть больше шестнадцати. Ни тот ни другая не прочли за свою недолгую жизнь ни одной книжки, впрочем, оба еле-еле умеют читать и писать. Они сидят в свежей тени, беспечно держась за руки, им славно прислушиваться к веселому бормотанию бегущей у самых их ног воды, радостно ощущать ладонью прохладу чужой руки.
– Я тебе подарочек принес…
Пиппо протягивает Мариетте окулировочный нож. Лезвие покоится в черной рукоятке, рукоятка блестящая, в дерево ее врезаны медные заклепки. Чуть выступающий кончик лезвия напоминает формой шпору: именно его-то вводят под кору, после того как уже сделан надрез, и приподымают целый ее пласт. Если держать нож закрытым, положив его на ладонь и зажав всеми четырьмя пальцами, кроме большого, кончик ножа, похожий на шпору, воинственно торчит, совсем как шпора у бойцового петуха…
Мариетта открывает нож. Смотрит на фабричную марку, выгравированную в нижней части лезвия: две бычьи морды, огромные рожищи и надпись: “Due Buoi”.
– “Два быка”.
– Такой небось лир восемьсот стоит, - говорит она.
И пробует на ногте остроту лезвия.
– Здорово наточен. Да и вообще лезвие что надо, острый как бритва.
Она закрывает нож - пружина зверской силы, лезвие уходит в рукоятку, громко щелкнув, будто выстрелили из пистолета. Человек неопытный в обращении с таким ножом непременно отхватил бы себе полпальца. Но в этом краю виноградарей Мариетта, можно сказать, родилась под щелканье окулировочных ножей.
– Славный ножик, - замечает она.
– Только мне-то он на что?
Она насмешливо щурится на Пиппо.
– Ладно, пускай пока побудет у меня, будешь им бриться, когда борода начнет расти…
– Да ведь это нож Маттео Бриганте, - пояснил Пиппо.
Мариетта даже подскочила от удивления.
– Врешь?!
– говорит она.
– Нет, не вру.
– Ну и молодец!
– восклицает Мариетта.
Пиппо рассказывает ей о ночных подвигах “краснокожих”. И о том, как они с Бальбо подготовили всю эту операцию. Как ловко действовали гуальони. И как ему самому пришла в голову блестящая мысль зайти в разгар операции в “Спортивный бар” - такое алиби, что не придерешься. Потом сообщает о результатах набега: во-первых, обчистили немцев, во-вторых, двух курортниц и, наконец, самого Маттео Бриганте.
Мариетта держит на ладони нож, сжав пальцы так, чтобы чуть торчал кончик-шпора, и с восторгом следит за всеми подробностями набега.
– Молодцы гуальони! Молодец Пиппо!
Внезапно на лицо ее набегает тень.
– Но ведь это же открытая война с Маттео Бриганте…
– Мы уже давно с ним воюем, - отвечает Пиппо.
– Но теперь это уже вызов лично ему.
– Мы еще посмотрим, Бриганте, кто кого!
Мариетта протягивает руку в сторону города.
– Avanti, гуальони! Вперед! Смерть Маттео Бриганте!
Потом поворачивается к Пиппо.
– Бриганте мы заимеем, - говорит она.
– Уж я чувствую, что заимеем.
И они продолжают болтать о своих делах.
– Ну, что ты решила?
– спрашивает Пиппо.
– Сама еще не знаю, - отвечает она.
– Возможно, придется вернуться в низину…
– А когда бежим?
– Может, даже раньше, чем я предполагала.
– Это как тебе угодно, - говорит ей.
– А ты гуальони бросишь?
– Велю им идти за нами, - объясняет он.
– Потихоньку, не всем скопом, а поодиночке…
– Я еще подумать хочу, - заявляет Мариетта.
– Буду думать целый день. Надо что-то изобрести…
– Вечером я к тебе загляну, - обещает Пиппо.
На обратном пути в Манакоре он сталкивается с двумя гуальони, они работают у дона Чезаре и сейчас направляются в сад приводить в порядок оросительные борозды.
– В сарайчике никого нет, - говорит им Пиппо.
– А мы знаем, кто там.
– Никого нет, - сурово повторяет Пиппо.
– Никого, никого… - с улыбкой вторят ему гуальони.
Мариетта возвращается в сарайчик, садится на сваленные в углу мешки, локти упирает в колени, голову обхватывает ладонями; она просидит так целый день и все будет строить один план за другим.
В восемь часов утра Франческо собрался уходить из дому.
В кухне мать подавала завтрак Маттео Бриганте.
– Уже уходишь?
– спросила она.
Франческо предвидел этот вопрос.
– Да, ухожу, - ответил он, - еду в Скьявоне.
Скьявоне - небольшой рыбацкий порт, расположен по ту сторону мыса, густо поросшего сосняком, мыс закрывает с востока вход в бухту Манакоре (со стороны, противоположной низине и озеру).
Бриганте не спросил сына, что он собирается делать в Скьявоне. Это-то отчасти и смутило Франческо. Он ждал от отца такого вопроса. Но после их ночного разговора Маттео Бриганте решил относиться к сыну не как к мальчишке, а скорее как к мужчине и дать ему чуть больше свободы.
Франческо топтался на кухне, громко хрустя печеньем.
– Скьявоне - не ближний путь, - заметила мать.
– И пятнадцати километров не будет. Я быстро смотаюсь. Дон Руджеро дал мне свою “веспу”.
– С чего это тебе приспичило брать у дона Руджеро его “веспу”?
– спросила мать.