Закхей
Шрифт:
Проходит час, проходит другой, — часы бегут теперь так быстро! Наконец Закхей слышит шум возвращающихся телег, слышит голос повара, который, как обыкновенно, приказывает помощникам перемыть посуду.
Закхей знает, что сейчас хватятся газеты, что теперь как раз то время, когда повар направляется к своей библиотеке.
Подумав с минуту, Закхей быстро прячет газету в свой соломенный тюфяк. Никогда в жизни, ни за что не отдаст он этой газеты!
Проходит минута.
К нарам приближаются тяжёлые шаги, но Закхей продолжает лежать и упорно смотрит в потолок.
Полли входит.
— Что это значит? У тебя моя газета? — спрашивает он и останавливается посреди комнаты.
— Нет, — отвечает Закхей.
— Нет, она у тебя! — шипит повар и подходит ближе. Закхей приподымается.
— Нет у меня твоей газеты! Убирайся к чёрту! — говорит он, приходя в ярость.
Тогда повар сбрасывает больного на пол и принимается обыскивать нары. Он переворачивает соломенный тюфяк, потом жалкое одеяло, но не находит того, что ищет.
— Она должна быть у тебя! — стоит он на своём.
И потом, когда ему понадобилось уйти, он, будучи уже за дверью, ещё раз обернулся и повторил:
— Ты взял её! Но погоди у меня, голубчик!
Закхей злобно и от всей души рассмеялся в ответ и сказал:
— Ну да, я взял её. И я нашёл для неё употребление, грязная ты свинья!
Тут похожее на попугая лицо повара побагровело, и в его плутовских чертах появилось зловещее выражение.
Он оглянулся на Закхея и пробормотал:
— Ну, хорошо же! Погоди!
На следующий день была гроза, дождь лил с неба целыми потоками, точно градом хлестал дома и уже с утра наполнил водой все кадки повара.
Все рабочие остались дома. Некоторые починяли мешки для зерна, другие исправляли рабочие инструменты или точили ножи и косы.
Когда позвали обедать, Закхей поднялся с нар, где он сидел, и хотел вместе с другими пойти в столовую. Но во дворе его остановил Полли, который нёс ему обед. Закхей стал возражать, что он решил с сегодняшнего дня обедать вместе со всеми, так как его руке лучше и у него нет больше лихорадки.
На это повар ответил, что если он не хочет есть то, что он ему принёс, то он совсем ничего не получит. И он сунул жестяную миску на нары к Закхею и сказал:
— Может быть, и это недостаточно хорошо для тебя?
Закхей вернулся к нарам и покорился своей судьбе. Разумнее всего было взять всё-таки тот обед, какой ему давали.
— Что за дрянь ты опять настряпал сегодня? — проворчал он только и принялся за свою тарелку.
— Это цыплята, — ответил повар.
И какой-то особенный блеск мелькнул в его глазах, когда он повернулся и ушёл.
— Цыплята? — пробормотал Закхей про себя и стал разглядывать кушанье своими подслеповатыми глазами. — Ну да, чёрта с два — цыплята? Врёшь ты всё!
Но это было мясо и соус. И он стал есть мясо.
Вдруг ему попался в рот такой кусок, что он не мог разобрать, что это. Его нельзя было разрезать, этот кусок с костью, покрытой жёстким мясом, и когда он обгрыз его с одной стороны, то вынул его изо рта и стал рассматривать.
— Пусть сам ест такие кости, собака! — бормочет он и идёт к двери, где посветлее, чтобы лучше рассмотреть кусок.
Он вертит его, поворачивает в разные стороны, и вдруг быстро возвращается к нарам и принимается искать свою склянку с отрезанным пальцем, — склянка исчезла.
Тогда Закхей идёт опять в столовую. Мертвенно-бледный, с искажённым лицом, он останавливается в дверях и говорит повару, так, что всё слышать:
— Скажи-ка, Полли: это не мой палец?
И он высоко поднимает что-то в воздухе. Повар не отвечает и только посмеивается за своим столом.
Закхей ещё что-то поднимает кверху и говорит:
— А это, Полли, не мой ноготь, с моего пальца? Думаешь, я не узнал?
Тут все рабочие за столом стали прислушиваться к странным вопросам Закхея и с удивлением смотрели на него.
— Что с тобой? — спросил один из них.
— Я нашёл мой палец, мой отрезанный палец, у себя в кушанье, — объяснил Закхей. — Он его сварил и принёс мне в тарелке. А вот и ноготь.
За всеми столами вдруг раздался неистовый смех, и все закричали, перебивая друг друга:
— Как? Он сварил твой собственный палец и принёс тебе его в кушанье? Ты уже успел даже откусить, как я вижу, ты обглодал его с одной стороны!
— Я ведь плохо вижу, — возразил Закхей: — я не знал… Я не думал…
Потом он вдруг повернулся и вышел. Надсмотрщику пришлось восстановить порядок в столовой. Он встал и, обращаясь к повару, спросил:
— Ты варил этот палец вместе с остальным мясом, Полли?
— Нет, — возразил Полли. — Боже мой, разве я мог бы так поступить! За кого вы меня принимаете? Я сварил его отдельно, в отдельной посудине.
История со сваренным пальцем весь вечер служила неисчерпаемым источником веселья. Над ней все хохотали и спорили как сумасшедшие, и повар праздновал такой триумф, какого не знал ещё никогда в жизни.
А Закхей исчез.
Закхей ушёл в прерию. Непогода всё ещё продолжалась, и нигде не было защиты от неё. Но Закхей всё дальше и дальше углублялся в прерию. Его больная рука была на перевязи, и он старался, насколько возможно, уберечь её от дождя; сам же он промок весь до нитки.
Он продолжал идти всё дальше и дальше.
Когда наступили сумерки, он, наконец, останавливается, при свете молнии смотрит на часы и возвращается домой той же дорогой, какой пришёл. Тяжёлым, раздумчивым шагом идёт он по пшеничному полю, с таким видом, как будто он точно рассчитал время и путь. Часов около восьми он подходит снова к ферме.