Чтение онлайн

— Что это? — тихо, одними губами, спросила мама.

— Десять с рисом, десять с мясом.

— Боря, что с тобой?

— Мэн принял клевую дозу.

Леденцов пропетлял в свою комнату. Войдя, он оглядел ее удивленно, точно оказался тут впервые.

— Откуда взялся шкаф?

— Боря…

— Ты думаешь, я пьян?

И, упав на тахту, позволив себе расслабиться, он честно признался:

— Мама, я умираю.

— Что с тобой, Боря, что?

— Мутит.

— Так пойди в туалет и сделай то, что тебе хочется.

— А что мне хочется?

— Тебя же тошнит?

Но Леденцов вяло смотрел в потолок. Рассыпанные пирожки лежали на его груди бурыми комьями, развернувшаяся воронка покойно прикрыла ноги. Мать схватила его за руку и поволокла в ванную. И пока он раздевался, долго лил на себя горячую воду, потом холодную, потом опять горячую, стояла под дверью и слушала: не захлебнулся бы…

Через час, мокрый, но почти разумный, сидел Леденцов на кухне. Отлетевшее сознание вернулось в определенное природой место, в голову, — правда, не в большие полушария, а куда-то под самую макушку. Чай снимал дурноту, и Леденцов глотал его чашку за чашкой.

— Теперь-то можешь рассказать?

— Выпил я, мама…

— Сколько?

— Бутылку бормотухи натощак.

— Где?

— В Шатре.

— Ресторан такой?

— Тихое местечко в листве.

— С кем хоть?

— С клевыми ребятами.

— Боря, говори по-русски…

— С Бледным, Артистом, Иркой-губой и Шиндоргой.

— Зачем ты примкнул к сомнительным парочкам?

— Почему парочкам? — все-таки высчитал Леденцов.

— Я поняла, что два парня и две девицы.

— Нет, Шиндорга не девица.

— А синяк откуда, а ссадина на переносице?

— Они угостили, — бросил Леденцов, захлебываясь чаем.

— Во время пьянки?

— До.

— И после этого ты с ними пил?

— Мама, у меня такая работа…

— Завтра же я займусь этой работой, — перебила она, готовая заплакать.

— Мама, я сам виноват.

— В чем?

— Размяк от одной бутылки. Начальник парижской тайной полиции Видок мог выпить десять бутылок вина.

— Боря, ну зачем человеку уметь пить?

— Человеку незачем, но оперативник все должен уметь.

Она смотрела на того, кого с детства готовила к научной работе. Вот он — перекрашенный, нетрезвый, краснорожий, с синяком… Ее ли сын? Впрочем, не сын, а оперативник.

После шестой чашки ядреного чая Леденцову захотелось жить. И захотелось есть — дикий аппетит засверлил желудок.

— Мама, зато я теперь знаю, почему пьяный норовит пристать к людям. Сам он выпил, ему противно, на душе кошки скребут… И вдруг навстречу идет трезвый. «Ага, паразит, свеженький, не пил, деньги экономил, здоровье берег… Умный очень!»

— Боря, ложись спать, — невесело прервала она.

— Мама, у тебя на работе хорошая библиотека, — вдруг трезвым голосом заговорил Леденцов. — Возьми мне Ушинского, Крупскую, Макаренко, Корчака, Сухомлинского… И этого… Песталоцци.

Петельников засомневался: имел ли он право дать Леденцову это задание? В сущности, не оперативное, а педагогическое.

Он снял плащ, понюхал ноготки — интересно, кто их ставит? — и распахнул окно. Влажный августовский воздух тронул легкую портьеру. В кабинете запахло акацией, скошенной травой, горячим автомобилем, — этот шумный запах оттеснил терпкость ноготков. Петельников открыл шкаф, где стояло небольшое зеркальце, и причесал мокрые волосы, не высохшие после душа.

Говорят, что воспитание — это искусство. А он послал молодого оперативника, мальчишку, ни жизненным опытом не умудренного, ни этим искусством не наделенного. С другой стороны, воспитание не может и не должно быть искусством. Дар искусства у единиц, у избранных. А воспитанием занимаются миллионы и растят неплохих людей. Без всякого искусства. Сердцем. Недавно он глянул в Герцена и напал на пронзительную мысль, которую даже выписал.

Петельников порылся в ящике стола, нашел блокнот, где среди адресов и телефонов втиснулись скорые слова: «Проповедовать с амвона, увлекать с трибуны, учить с кафедры гораздо легче, чем воспитывать одного ребенка».

А он послал лейтенанта не воспитывать, а перевоспитывать; не одного, а четверых; не ребенка, а почти взрослых людей. Сам же остался на этом… на амвоне. Он снял пиджак, повесил на спинку кресла и отомкнул сейф. В правом углу желтела папка, набитая рапортами, донесениями, записками, протоколами… Ради этой папки он пришел на час раньше, чтобы посидеть в тишине и докопаться до той ускользающей сути, которая увязала бы все эти разрозненные бумаги единой мыслью, именуемой версией. Он бросил папку на стол. Ноготки шевельнулись…

Тихий, какой-то неумелый стук в дверь удивил. Не свои: свои не стучат, свои врываются. Видимо, чья-нибудь жена ищет заблудшего с вечера мужа.

— Да-да! — раздраженно крикнул Петельников, усаживаясь покрепче, ибо он пришел думать и будет думать.

Вошла женщина и осталась у двери. Он ждал обычной фразы: «Дежурный послал к вам…» Женщина поправила грузные каштановые волосы. Петельников вскочил:

— Людмила Николаевна, вы? Что-нибудь с Борисом?

— Он спит.

— Проходите. — Петельников засуетился, не зная, в какое кресло ее усадить.

Они встречались два раза, мельком, но его компьютерная память никого не забывала. В этот ранний час уместно предложить кофе, но секретаря у него не было, а идти за водой, включать плитку и проделывать заварные манипуляции под взглядом гостьи ему что-то мешало.

— Боря вчера пришел пьяным.

— Я приказал, — почти сурово ответил Петельников, как бы утверждая, что приказы не должны обсуждаться ни сыном, ни его матерью.

Они неловко помолчали. Капитан разглядывал ее бледное, как ему казалось, почти голубоватое лицо и думал, что Боря-то спит, а спала ли она? И не эта ли бессонная ночь привела ее сюда?