Чтение онлайн

Эта особа, Ламприер, была права: в портрете Джейн чувствовалась жизнь. Он глядел на портрет – на жаждущие глаза, на ее красоту, которой он безуспешно пытался ее лишить. Это была Джейн – Джейн во всей ее живой неповторимости. Алан подумал, что она была самой жизнелюбивой личностью, какую ему доводилось знать, настолько живой, что даже теперь он не мог думать о ней как об умершей.

Ему вспомнились его другие картины – «Цвет», «Романтика», «Портрет сэра Руфуса Хершмана». В каждой из них по-своему ощущалось присутствие Джейн. Она послужила для каждой из них запалом – недовольный собою, он всегда убегал от нее, снедаемый жаждой показать ей, на что он способен! Что же теперь? Джейн умерла. Сможет ли он снова написать картину – настоящую картину? Он вновь взглянул на полное жизни лицо на холсте. Возможно, ему удастся это. Ведь Джейн была не так уж далеко.

Какой-то звук заставил его резко обернуться. В мастерскую вошла Изобел. Она оделась к обеду в простое белое платье, подчеркивавшее золотое сияние ее волос.

Изобел словно застыла на месте, удерживая готовые сорваться с губ слова. Затем, опасливо поглядывая на него, прошла к дивану и села. Внешне она была абсолютно спокойна.

Алан вынул из кармана чековую книжку.

– Я просматривал бумаги Джейн.

– Ну и что?

Он пытался подражать ее спокойствию, унять дрожь в голосе.

– Последние четыре года она снабжала тебя деньгами.

– Да. Для Винни.

– Нет, не для Винни! – крикнул Эверард. – Вы, вы обе делали вид, что они для Винни, но обе знали, что это не так. Ты отдаешь себе отчет в том, что Джейн продавала свои ценные бумаги, перебивалась с хлеба на воду только ради того, чтобы снабжать тебя туалетами – нарядами, в которых ты, в сущности, не нуждалась?

Изобел не отрываясь смотрела на него. Она, словно белая персидская кошка, уютно расположилась среди подушек.

– Что я могу поделать, если Джейн решила потратить больше, чем следовало, – проговорила она. – Я полагала, что она могла себе позволить такие деньги. Она всегда сходила по тебе с ума, разумеется, я это заметила. Иная бы жена давно уже подняла шум по поводу того, как ты вечно рвался вон из дому, чтобы повидать ее, и сидел у нее часами. Но не я.

– Не ты, – Алан был страшно бледен. – Ты вместо этого заставила ее платить.

– Ты говоришь оскорбительные вещи, Алан. Будь поосторожнее.

– Разве это не правда? Почему же ты считала удобным тянуть деньги из Джейн?

– Не ради ее любви ко мне, разумеется. Должно быть, из-за любви к тебе.

– Именно так и было, – просто сказал Алан. – Она платила за мою свободу – свободу писать по-своему. Потому что, пока тебе хватало денег, ты оставляла меня в покое и не изводила просьбами изобразить толпу каких-то отвратительных особ.

Изобел промолчала.

– Я прав? – гневно выкрикнул Алан. Ее невозмутимость выводила его из себя. Изобел сидела, глядя в пол. Наконец она подняла голову.

– Иди сюда, Алан, – мягко произнесла она и указала ему место рядом с собою.

Он с опаской, словно бы против воли, подошел и присел, глядя в сторону. Он чувствовал, что боится ее.

– Алан, – проговорила Изобел.

– Что?

Он был раздражен, нервозен.

– Все, что ты говоришь, может быть, и верно. Но это не имеет значения. Я такова, какая есть. Я всего этого хочу – туалетов, денег, тебя. Джейн умерла, Алан, ее больше нет.

– Что ты хочешь сказать?

– Джейн умерла. Теперь ты полностью принадлежишь мне. Никогда прежде ты не был моим – моим до конца.

Он посмотрел на нее – увидел огонь в ее глазах, укоризненных, властных, и был возмущен, но вместе с тем покорен ею.

– Теперь ты будешь принадлежать мне – и никому больше.

В этот миг он понял в Изобел все то, что ранее было скрыто от него.

– Ты хочешь, чтоб я был твоим рабом? Чтобы я писал то, что ты мне скажешь, жил, как ты велишь, хочешь, чтобы я влачился вслед за колесами твоей колесницы?

– Можешь говорить так, если тебе угодно. Что значат слова?

Ее руки – белые, гладкие, прохладные, словно мраморные стены, – обвили его шею. В его памяти всплыли слова: «За стенами белыми, словно молоко…» Стены уже окружали его. Сможет ли он еще бежать? Хочет ли он бежать?

У самого своего уха он слышал ее голос – это как мак и мандрагора. Ее слова долетали до него будто издали:

– Ради чего еще стоит жить, если не ради любви и счастья, любви и славы…

Стены смыкались вокруг него – «пелена, тонкая, будто из шелков», – эта пелена уже окутывала его, немного затрудняя его дыхание, но так мягко, так нежно! Они уже уплывали вместе, покойно, в прозрачном, как кристалл, море. Стена вздымалась теперь высоко, ограждая от всех посторонних дел – от опасных, тревожных вещей, причиняющих боль, всегда причиняющих боль. Там, в кристальном море, золотое яблоко в их ладонях.

Живой свет, озарявший портрет Джейн, померк.