Чтение онлайн

Первые шесть раз я ему на эти вопросы добросовестно отвечал, как мог, честно, насколько получалось — логично. Получалось… довольно-таки не очень. Всегда в два главных момента упирался: первый — это, как узнал имена «топтуов» и адрес «управления»; а второй — деньги.

Как я сумел за один день заработать совокупно на всех своих затеях шестьсот двенадцать тысяч восемьсот сорок рублей. Местных рублей. Притом, что начинал «играть» с тысячи… Шестьсот «иксов» за день сделал!

И, что тут можно сказать? А ничего не скажешь.

Вот и я не придумал ничего логичного. Мне, когда первый раз этот вопрос и сумму назвали, я просто завис. И висел минут пять. Благо, с ответом не торопили. Потом вздохнул, понимая, что влип и, что здесь прописался надолго, а плести что-то, выдумывать — только хуже себе делать, так как в своей же лжи потом обязательно запутаешься, сказал только: «Не знаю. Повезло». И, в дальнейшем, твёрдо стоял на этом. Придумывать и пояснять не пытался.

Про имена… тоже попадос. Сахар меня дёрнул тогда Борису Аркадьевичу их перечислить… по телефону… звонок которого записывался. Следователь мне потом эту запись даже послушать дал.

И попадос конкретный. Не расскажешь же им, что они мне их сами называли, когда я им поочерёдно каждому допрос устраивал. Для них же этого не существовало!

Так что, я прекрасно понимал, какая именно картинка в голове у Имперских следователей по моему поводу складывалась: «топтунов» мне сдали, деньги — взятка или оплата за работу. Что за работа? Помощь в организации покушения на сына Императора и собственного старшего брата.

Помог, деньги получил, после чего решил «соскочить с темы» и «кинуть» нанимателей. Или ещё в чём-то с ними не сошёлся, поэтому, когда сумел пережить попытку своего убийства на мосту (во всех подробностях заснятого дорожными камерами и видеорегистраторами проезжавших там в это время машин), позвонил Мамонту и слил их.

Логично? Абсолютно. Есть у меня хоть шанс опровергнуть это построение? Ни единого. В историю с «петлёй времени» никто не поверит. А, если поверят, то… лучше бы не поверили, право слово! Это тот самый случай, когда «живые позавидуют мертвым».

Поняв всё это, а оно дошло быстро, тем более что про деньги меня раньше спросили, чем про имена «топтунов», я просто отказался отвечать на этот вопрос — узнал и всё. Как? Вы так не сможете. Захотел очень.

И твёрдо в последующем стоял на этом. В показаниях более, все шесть раз не менял ни слова. На уточняющие вопросы отвечал. Но только чистую правду. Только то, что реально делал в этот день. Куда пошёл, что сделал, с кем говорил, то услышал, что сам ответил. И только правду: чтобы не запутаться. Правду-то я помню, а вот во лжи и фантазиях точно запутаюсь и буду на том подловлен.

Шесть раз. Шесть допросов. На седьмой я просто перестал отвечать совсем. Сидел напротив следователя и медитировал с тупым бараньим взглядом. Молча и непробиваемо. Даже, когда он кричать начал…

Потом меня всё-таки избили. Но примитивно, без огонька и фантазии. Просто, следак сходил ещё за двумя помощниками, меня сбили на пол и отпинали. Долго пинали. Больно. В следующий раз: двое на весу под плечи держали, а третий по почкам и печени бил… больно! Но, профессионально и очень аккуратно. Так, чтобы не убить и не покалечить. Чувствовалась рука мастера. В другой раз к стулу привязали и током пытали… тоже очень больно. Очень! Особенно, когда к гениталиям и глазам электроды подводили…

А я терпел и молчал. Учился «управлять болью» и… медитировать. Отстраняться от ощущений тела. От эмоций и мыслей. Получалось… с переменным успехом.

Да ни хрена не получалось! Орал я, как резаный… но на вопросы, всё равно, не отвечал. Так как… бессмысленно это.

Потом ещё водой пытали — классика: тряпка на лицо и вода сверху льётся, пока захлёбываться ей не начнёшь.

Да и что они мне сделают? Ну, крое этих пыток? Запрут здесь пожизненно? Ладно — не вопрос, запирайте. Тот самый вариант, когда у меня будут дополнительные двенадцать часов плюсом к моей основной писательской жизни.

Казнят? Я это уже проходил — не страшно. Даже, если больше не «оживу». Всё равно не страшно. У меня моя вторая жизнь останется.

Нечем им меня напугать, на самом-то деле. Того, кто больше двух сотен раз умер, же не напугать.

«Нет у вас методов против Кости Сапрыкина! Нету!»

Можно похорохориться, когда точно понимаешь, что серьёзно за тебя не брались. И, вряд ли, возьмутся. А допросы эти, белая комната… ну, так, просто, порядок такой. Никому я, так-то, и нафиг не нужен. Даже, если пособник. Даже, если и вправду, мне заплатили таким вот стрёмным образом, подставив им дальше некуда. Что с меня возьмёшь? Кого я, кроме Семёновой и Маверика знаю? Тем более, что я их уже и так слил. Деньги? Так, если их вот так вот до рубля уже посчитали, то, по-любому, они уже конфискованы. Нет их у меня. Нечего с меня больше брать.

Так то, рано или поздно, им надоест со мной возиться. Белая комната кончится. Вынесут, наконец, какое-то итоговое по мне решение. И уже в зависимости от того, какое оно будет, буду уже что-то делать, что-то решать. Пока же: надо пользоваться всеми плюсами моего положения. Это ведь уникальный опыт! Такой, который ты нигде в другом месте не сможешь получить. Где ты ещё пройдёшь закалку и психологический тренинг пытками, точно зная, что работают профессионалы, головой отвечающие за твою тушку, которым её целой и работоспособной ещё, под роспись, сдать надо будет?

Так что, периодически, приходили, снова прашивали, снова били… пытки, в основном, повторялись. Особой фантазией исполнители не отличались. Без огонька работали. Добросовестно, но рутинно.

Один раз дрянь какую-то вкололи, от которой я, наверное, «помягчеть и поплыть» должен был. Угу! Должен был. «Отъехал» я от неё сразу, еле откачали. Больше, после этого с химией не экспериментировали. Говорю же: не серьёзно это всё. Им мою тушку ещё сдавать. Кому — не знаю. Но, уверен — точно «под роспись»! Вот и осторожничают.

Подросток бы этого не понял. Подросток бы за чистую монету всё принял. А я… ну, в нашей армии ведь тоже для особо ценных специалистов курсы психологической закалки устраивают. Заранее, так сказать, готовят. Сам я их не проходил, конечно — для офицеров они. Но видеть, как это делается, видел. И помню, как эти проводильщики над каждым внеплановым обмороком подопечного тряслись. Сколько им макулатуры за каждую лишнюю трещину в рёбрах отписывать приходилось. И глаза их видел. Глаза «проводильщиков». У этих ребят, что теперь со мной работали, такие же глаза были. Узнаваемые.