Чтение онлайн

– Ничего, выздоровел!

8

По утрам еще держатся холода, на деревьях лежит крупный дымчатый иней. А через час-два мороз сдает, отмякает, пытаясь удержаться хотя бы в тихих темных закоулках. Снег лежит ноздреватый, рыхлый, в полдень нога уже проваливается в воду, на дороге резко обозначаются черно-желтые, дымящиеся легким парком колеи - мука шоферов и пешеходов. Хорош в такую пору воздух - гулкий, пахучий, трепетно-дрожащий.

Но не долга, не прочна еще мартовская благодать.

Под вечер, бледнея прямо на глазах, поспешно закатывается светило, день быстро меркнет, и снова, как зимой, синеет подернутый ледяной коркой снег...

– Весна, - глядя в окно, задумчиво говорит Метников.

Гранович откладывает ручку, вздыхает:

– У нас сейчас на Арбате асфальт сухой.

– Лирики!
– добродушно ворчит Пресс, - А у нас на фронте распутица. Воевать мучение, голодными скоро насидитесь. Вот вам и весна!

За окном мелькает лицо Кудрина; через минуту, разрумянившийся, свежий, он появляется в дверях, оживленно говорит:

– Товарищи, пойдемте поможем вытащить машину.

Мучается парень.

Мы с Метниковым одеваемся, Гранович пишет.

– А вы, Гранович?

– У меня стихи, надо кончить.

– А в машине - снаряды, - негромко говорит Кудрин.

Гранович вспыхивает, поспешно встает.

– Что, лирик, получил?
– удовлетворенно хмыкает Пресс и тоже набрасывает шинель, По пути забираем Лешу Зайцева.

Застрявшая трехтонка, тяжело нагруженная ящиками, стоит за углом. Задние скаты, буксуя, выбили глубокие впадины, кузов основательно осел. Коренастый водитель в распахнутой стеганке и в почерневших промокших валенках звенит лопатой, ругается. Увидев нас, он светлеет, горячо благодарит Кудрина.

– Мы ее сейчас, мигом, - обрадованыо и быстро говорит он, - Подтолкнем, и порядок. Дело-то плевое! Сейчас мы ее!..

– Да, вперся, - философски замечает Зайцев.

Каким-то шестым, шоферским, чувством признав в

Зайцеве собрата по профессии, водитель беззлобно огрызается:

– Сам не сидел, что ли!

Мотор начинает рокотать, наваливаемся впятером, и сильная машина легко выскакивает из западин. Шофер отводит трехтонку на безопасное место, выглядывает из кабины:

– Ну, спасибо, товарищи, не знаю, как вас благодарить!

– Чего ж ты в валенках?
– кивает Пресс.

– Старшина у нас, пропади он пропадом, проваландался, - сердито говорит водитель, постукивая мокрыми, задубевшими на ветру валенками.

– Промочил ноги?

– Не без этого. Ничего, в кабине отогреются.

– Зайцев, - окликает Пресс, - садись с ним - и до Гулевого. Пусть даст сухие портянки да немного погреться. Это по пути.

– Эх, вот спасибо!
– широко улыбается водитель, обрадованный, кажется, последним больше, чем сухими портянками.

– Есть!
– козыряет Зайцев и озорно оглядывается.
– Мне бы, Михаил Аркадьевич, за вредное производство тоже подкинуть надо.

– Ну, ну!
– грозит Пресс.

В редакции нас ожидает посетитель. Положив забинтованную правую руку на колени, а левой вертя незажженную папиросу, на табуретке у самой двери сидит невысокий пожилой солдат с прокуренными желтыми усами.

При нашем появлении он браво вскакивает и едва не достает головой потолка - при коротком туловище у него оказываются непомерно длинные ноги.

– Здраю-желаю!

Мгновенное превращение в гиганта настолько неожиданно, что мы все смеемся. Широко улыбается привыкший, видимо, к подобным эффектам и необычный "складной" гигант. Увидев позже вошедшего Пресса, он вытягивается:

– Разрешите обратиться, товарищ старший батальонный комиссар!

– Пожалуйста.
– Пресс смотрит на посетителя, подняв голову, глаза у него весело блестят.

– Гвардии рядовой Александр Пушкин...

– Уж не Сергеич ли?
– не сдерживается Метников.

– Так точно - Александр Сергеевич, - невозмутимо чеканит гвардеец. Полные тезки!

– Не родня случайно?

– Никак нет! Фамилия наша пошла от прозвища.

Из уральских пушкарей.

– Стихи не пишете?
– не унимается Метников.

– В измальстве пытал - не выходит. Складу нет.

Строго поглядывая на нас, Пресс подходит к окну, приглашает:

– Садитесь, Александр Сергеевич. Вот сюда, поближе.

Значит, вы из пушкарей?

– Сам-то нет, - добродушно щурится Пушкин, - К стихам не прибился, из пушкарей выбился. Плотник я. Служу в части майора Потапова. К вам по пути завернул, в штаб вызывали. Заодно в медсанбад заглянул.

– Что у вас с рукой?

– Чирьяк, будь он неладен, вскочил. Вскрыли.

– А в штаб зачем?

– Награды вручали. Вот.
– Пушкин распахивает шинель и, не сдержавшись, косится на грудь: повыше кармана на гимнастерке поблескивает орден Боевого Красного Знамени.

– Ого! Ну, поздравляю, Александр Сергеевич!
– Пресс крепко пожимает руку солдату.
– За что наградили?

– Вторая-то у меня профессия - охотник, на Урале это у нас как должно. Так вот за нее. Снайпером я сейчас. А к вам вот по какой нужде.

– Слушаю, Александр Сергеевич.

– Охота мне в газету заметку пропустить. Да вот рукой нонче плохо ворочаю.

Говорит и держится Пушкин свободно, просто, от всей его фигуры веет спокойствием, добродушием. Слушаем мы его, невольно улыбаясь, хотя ничего смешного он и не говорит.

– О чем же вы хотите написать?

– Про одного нашего солдата. Орел парень!

– Хорошо, Александр Сергеевич. Прохоров, помогите товарищу.

Пушкин подсаживается ко мне, тихонько шепчет: