Юность
Шрифт:
— Хотелось бы…
Купался и думал: «Что мне делать, когда наступит время разлуки?.. Разлука! Неужели она придет и скоро? Что же делать?.. Что делать!..». Вернулся в избушку печальный от этой мысли и вздрогнул: Калерия возилась около своего дорожного чемодана…
— Ты… ты что делаешь?
— Навожу порядок…
— Зачем?
— Чтобы потом было легче уложиться…
— Ты думаешь об отъезде?
— Да, завтра вечером приедут лошади…
— Не приедут…
— Почему?
— Потому что я не велел.
— Очень глупо, голубчик, сделал. Придется посылать тебя же… или дедушку. Пей чай! Я уже напилась.
— Что ты читаешь?
— Так… письмо…
— От кого?.. Дай прочитать!..
— Нельзя.
— Я отниму…
— Не делай мне сцен ревности… Иначе я рассержусь…
— Ты нарочно мучаешь меня… Ты не любишь меня!..
— Я тебе говорила, что люблю, как умею, и, кажется, ты мог в этом убедиться. Других доказательств дать тебе не могу. Не порти недолгих часов, которые мы с тобой проведем здесь… Живи настоящим, а не прошлым и будущим. Прошлое — для стариков, а будущее…
— Будущее… для чего хочешь, только не для любви. У ней — только настоящее…
— Однако, ты очень уж просто смотришь на… на… на…
— А зачем надо «не просто»?.. Если будешь дуться, можно и скорее сделать настоящее прошлым…
— Как спокойно говоришь ты об этом!.. Да, это не язык любви…
Смолкли. О чем она думает? Не узнаешь. Где-то далеко ее мысли, не со мной. Может быть, она кого-нибудь любит, вот так же, как меня. Как-то, однажды, она сказала мне: «Моя любовь, как и сама я, капризна».
— Вот язык любви, — сказала она, подошла, поцеловала и прибавила: — Другого я не знаю… Говорю только на своем родном языке…
И опять показала кончик языка…
— Не ревнуй! Напрасно… Тебе позавидовали бы очень многие…
Хотелось рыдать… О чем? — не знаю… Бессильная тоска проползла в душу. Безумное желание слить в одном трепете свою душу с душой Калерии и почувствовать, что и душа ее — моя душа!..
— Я не могу овладеть твоей душой, как овладела ты — моей…
— Что же, милый, я могу сделать?.. Пройдет… Всё пройдет!.. И скоро душа твоя будет опять свободна…
Я схватил руки Калерии и стал с злобой ломать. Мне захотелось сделать ей физическую боль, потому что я не мог сделать ей другой.
— Больно! Больно! Опомнись!..
— Я могу убить тебя…
Вырвалась, рассердилась… На глазах слезы.
— Ты, пожалуй, захочешь бить меня, противный мальчишка!
Ушла в бор, а я упал на смятую траву и стал метаться, задыхаясь в тоске и бессильной злобе…
— Я убью тебя… убью!., убью!.. Господи, Господи, что мне делать? что делать?..
Не знаю, сколько прошло времени… Я плакал горячо и долго. Потом стих и только долго еще не мог остановить спазмы в горле и вздрагивал всем телом… И забылся в странном полусне: слышал пение птиц за окном, шум в бору, похожий на далекий морской прибой, слышал гудящую на стекле муху, но всё это было где-то далеко, непонятно, странно. Я плавал в волнах каких-то воспоминаний, прошлых, далеких и близких, и всё путалось: и радость, и горе, и смех, и слезы, и не знал я, счастлив или несчастлив я… Грезился смутно образ какой-то женщины, а, может быть, девушки, то светлый, то темный… беседка в палисаднике, столик, алгебра, золотая коса… беседка в саду, окно в гуще сирени, сидящая на крылечке печальная фигура матери… То склонялась надо мной белая, то черная, и одна плакала, а другая смеялась, и когда я протягивал губы к белой, она вдруг превращалась в черную. Отчего у тебя одна коса золотая, а другая — черная, как смола? Гудит пароход… Нет, это — муха… Смешно… Кто-то сильно толкнул избушку, какой-нибудь великан…
— Один?.. А где твоя краля-то?
— Ах, это ты, дедушка!
— Жареху принес: уточку… Пора обедать…
Я оглянулся и сразу вспомнил всё, что пережил, и прежде всего почувствовал, что нет Калерии…
— Не видал, дедушка, Калерии, моей Калерии?.. Ах, какой ты бестолковый!
— Не пойму слово-то…
— Жены, жены!..
— А-аа! Утром видел, как она в бор ушла… Неужели с тех пор не вернулась? Не заблудилась бы… Эко дело-то! Надо бы поискать, покричать… Кабы скоро дождичек не пошел: вся измокнет…
— Да, да, надо искать, надо искать… Пойду…
— Возьми рожок у меня. Поиграешь, его далеко в лесу слыхать… Ветерок подувать начал, грозы не надуло бы на ночь-то…
Забежал в землянку за рожком и с томящей тревогой в душе пошел в бор искать Калерию…
— Калерия!
Шумит, ворчит бор и бессильно бьется мой голос в стенах угрюмых сосен.
— Калерия!
Нет. Вот и памятная полянка, где мы ели землянику… Неужели это было только вчера? Да, вчера. А кажется, что это было давно-давно, когда не было тоски, а только одна радость, смех, счастье… Вот пучок забытых нами маргариток… Увяли. Так скоро…
— Калери-я!
Играю в рожок, прислушиваюсь. Нет. Ускоряю шаги, рвусь вперед, продираюсь сквозь чащу леса, царапаю лицо колючими иглами хвои. Бьется в тоске и тревоге сердце… Что это? Дождь? Да. Словно заговорщики зашептались кругом меня… Теперь не услышит уже: заглушает шум дождя и шум раскачивающихся вершин мой рожок… А, может-быть, она уже в избушке и с беспокойством ждет моего возвращения… Нет, она не беспокоится. Сидит и улыбается, а, может-быть, перечитывает свои старые любовные письма… и укладывает в желтый чемодан платья, кофточки, рубашечки с ленточками и бантиками… У нее нет сердца. Она жестокая… Она сжигает огнем своих глаз, но не любит.
— Калери-я!
Пропало солнце в тучах. Не знаю, в какой стороне наша избушка… Не разберешься в потемневшем лесу. Неприветливый он стал, безрадостный, враждебный… А дождь всё сильнее. И всё ворчливее старый бор. Я шел напрямик, кричал и вслушивался — и вдруг переменял направление… Напрасно не послушал старика: не надел охотничьей куртки. Рубаха уже мокрая, липнет к телу и холодит. Со шляпы прыгают крупные водяные капли… Нельзя закурить папиросы: вымокли спички… Начинало овладевать отчаяние. Словно я уже навсегда потерял мою милую жестокую Калерию… Мучай меня, как хочешь, а я всё-таки люблю тебя; в страданиях, которые ты даешь мне вместе с твоей любовью, бездна счастья…
— Калерия! Калерия! Калерия!..
Голодный, промокший до костей и дрожащий от холода, я бродил уже без надежды по лесу, не зная сам, куда иду: к дому или от дома. Вышел на какую-то дорогу. Бог ее знает, куда она приведет. Не знаю, сколько времени: темно уже… Притих дождик. Заиграл в рожок, потом закричал:
— Ка-ле-ри-я-я-ааа!
— А-уууууу!
Неужели она! Кажется, ее голос…
— Калери-яяяя!
— Гейняяяя!
Она, она!.. Нет сомнения… Вон она белеет на дороге… Дурочка, она, кажется, в одном своем кружевном матинэ… Так и есть!..