Чтение онлайн

— Далила в образе английской полиции остригла нашего Самсона. Да сила не в кудрях, — попробовал пошутить кто-то.

Ловетт овладел собой и сел. Все последовали его примеру.

— Необходимо немедленно напечатать и распространить призыв к бирмингемскому населению.

— Кто едет в столицу? Время не терпит.

К полночи резолюция конвента была уже опубликована. Как всегда, Коллинс перехитрил полицию. Ночью Джон в числе наиболее доверенных рабочих получил от Ловетта кипу листов, ведро с клеем и кисть. Нелегко было пробраться сквозь полицейские кордоны на заводские улицы, наклеивать там недозволенные воззвания. Но старик мастерски справился с поручением. При виде жандармов он притворялся маляром, усаживался на пачке бумаг и принимался громко сетовать на безработицу, на дороговизну пива и хлеба.

Лишь под утро усталый Джон, прикрепив последний лист к дому самого мэра, побрел на Зеленую улицу. Старик был доволен собой. Он превосходно справился с делом. Когда иссяк клей, он прикреплял воззвания жеваным хлебом, нанизывал на ветви, привязывал шнуром. По дороге, которую он прошел в эту ночь, на заборах, стенах, стволах деревьев, как флажки на военной карте, остались узкие бумажные листы. Поутру рабочие и ремесленники, вышедшие на работу, женщины, торопившиеся на рынок, спешившие к мессе, обступали воззвание, как уличного оратора, требующего внимания к своим словам.

На углу Зеленой улицы Джона поджидала прачка Клара.

— Ступай отсюда скорее, старина! Вечером приходила полиция. Я видела приказ о твоем аресте. В нем говорится, что ты буянил вчера на лугу, Иди прочь, чтоб не кормить блох в тюрьме.

Джон повернул назад. Уходя, он позабыл поблагодарить Клару. Отныне он не имел угла под крышей. Не беда! Не впервой! Англия — не Гренландия. Земля не линяет, не плешивеет. Во все времена года растет на острове трава. Старик направился в городской сад, но оттуда его прогнал сторож. Нестерпимо клонило Джона ко сну. Вышел за город и улегся на досках. Не дали спать гудки. Джон поплелся к мастерской. Его вызвал к себе хозяин. Было что-то злое и коварное в холодных глазах, серых, как ножи, которые хозяин перебирал на столе. В камине конторы, как всегда в этот час, дымился на подставке неизменный чайник. Джон сосредоточенно думал о том, где бы достать чего-нибудь съестного. А хозяин говорил, заглушая бульканье закипающей в чайнике воды:

— Ты стар, Джон Смит, пора подумать о загробной жизни, о роковом часе смерти. Я взял тебя из уважения к седине, из сострадания к тому, что тебя ожидало. Кто еще во всем Бирмингеме нанял бы на работу такую развалину, как ты? Это надо было помнить. Я платил тебе, как всякому другому рабочему в цвете лет, несмотря на твою дряхлость и слепоту. Вот, думал я, почтенный человек, познавший жизнь и ее тяготы. Он сумеет обуздать безрассудных юношей, и он будет служить мне старательно и верно. Вместо этого ты стал смутьяном, на старости лет спятил с ума, бунтуешь — и где? — в моей мастерской!

— Но ведь вы, сэр, сами… — недоумевая, начал Джон.

— Еще бы! Если бы ты и твои товарищи положились на нас, помогли бы нам провести реформу, мы пошли бы навстречу вашим нуждам, но ты и тебе подобные вздумали нарушать общественный порядок ради себя и попали впросак. Впрочем, здесь не Буль-Ринг, чтобы трепать языками. Вот расчет, и убирайся подобру-поздорову.

Джои пошел к двери.

— Будь доволен, что я не передал тебя полиции. Есть за что! — кричал ему вслед хозяин.

И снова Джон очутился на улице. Без работы. Он пошел к ратуше, почти не думая о случившемся, поглощенный тупым нытьем голодного желудка. Решил зайти в гостиницу и Паулю. Но швейцар вытолкал старика на тротуар.

— Убирайся, нищий, бродяга! Какой порядочный человек в такой час шляется без дела?!

Снова улица… Мимо Джона бегут два босых мальчугана, размахивая кипой только что вышедших, еще влажных газет.

— Коллинс арестован! Коллинс и Ловетт арестованы! Они отказываются назвать сообщников! — зазывающе кричат мальчишки.

Джон забывает о еде и, спотыкаясь, нагоняет продавцов газет.

В тот же день Бирмингем был объявлен на военном положении. В ответ на воззвание конвента мэр вывесил приказ войскам стрелять в рабочих, если рабочие осмелятся снова собраться на Буль-Ринге. На заводах и окраинах шныряла полиция. Арестовывали без разбору всех подозреваемых в чартизме. Патрули разъезжали по городу и разгоняли сборища. Но ничто но помогало. После разгона в одном месте рабочие собирались в другом. На улице Св. Мартина начался многолюдный стихийный митинг. Джон был тут. Он призывал толпу вооружаться. Его поддержали.

Вилли Бринтер сказал:

— Местные власти изменили конституции, пытаясь рассеять нас, мирно собравшихся обсудить причины наших тяжких страданий. Будем уповать на бога и, опираясь на наши права, ответим на насилие насилием.

Полиция помешала оратору. Лошади опять врезались в толпу. Торопливо запирались ворота и подъезды домов, лишая избиваемых возможности искать там спасения. Рабочие снова были в ловушке.

Внезапно перед толпой появился Стефенс. Он вскочил на шаткий сорный ящик и, раскачиваясь и размахивая руками, как крыльями птица, закричал пронзительно:

— Мщение! Жгите, топчите своих поработителей! Мщение! Пусть огонь сожрет добро тиранов! Мстите! Во что превращена наша страна, кем стали мы?! Месть! Огонь! В ад фабрикантов!

— Вперед! — отвечали рабочие.

— За мной! Бейте фонари! Зажигайте факелы!

— Господи, помоги!

— Тушите газовые светильники, берите огонь!

— Вперед!

— Месть!

— За хартию!

— За Тейлора!

— За наших братьев!