Юноша
Шрифт:
«Я, Конуркин Илья, состоял сочувствующим партии большевиков по заблуждению. Теперь выхожу из этого заблуждения и присоединяюсь к массе, чтоб идти вперед…»
«Выхожу из партии большевиков…»
«Выхожу из партии большевиков…»
«Я обманным путем была вовлечена в партию большевиков, в коей пребывала почти три месяца, но и за этот очень короткий срок, несмотря на свою слабую политическую развитость, вполне убедилась, что большевики способны только сеять разруху и междоусобные распри… Выхожу из партии большевиков».
«Я был принужден под страхом репрессий работать в канцелярии топливного отдела губисполкома. О чем и довожу до сведения всех. Прим. и пр. Геннадий Голубев… Порываю с партией большевиков».
«Многие меня ошибочно почему-то принимали за большевика. Я никогда не был в партии и ненавижу сторонников партийной ограниченности… Выхожу из партии большевиков».
«Состоя в РСДРП (меньшевиков) с 1916 года, в конце семнадцатого я примкнул к большевикам, хотя у меня и тогда с ними были принципиальные расхождения по многим пунктам, но при советском режиме, когда печать задушена, у меня не было никакой возможности высказаться об этом на столбцах прессы. Этим письмом в редакцию я сообщаю, что разделяю целиком и полностью программу эсеров. Это единственная организация, которая стоит на страже революции и доведет страну до Всероссийского учредительного собрания. М. А. Гинзбург».
«Я, Конуркин Илья…»
— Какая мерзость! — Сергей Митрофанович швырнул на пол газету и закашлялся.
Нина в соседней комнате заткнула уши. Она не могла слышать его мучительный кашель. Изредка отрывала пальцы от ушей, но он все еще кашлял.
Когда откашлялся, Сергей Митрофанович позвал Нину.
— Попросите папу.
В комнату с опущенными занавесками вошел Валерьян Владимирович.
— Помогите мне одеться, и я уйду, — сказал Сергей Митрофанович.
— Куда?
— Все равно куда… Я уйду. — Ему трудно было говорить. В груди у него тяжело хрипело. После каждого произнесенного слова он отдыхал. — В больницу… Или еще… куда-нибудь… А то они придут… глупо… тебя подводить… Помоги мне одеться…
— С температурой тридцать девять никуда тебя не пущу. Я ничем не рискую. Я же не комиссар и большевиком не был… Я честно работал в наробразе.
— Как знаешь, Валерьян. Мне все равно, где умирать. Наверно, уж донесли. Переверни меня на бок… Вот так… Спасибо… Теперь уходите.
Нина осталась.
— Дать вам теплого молока?
— Не дать, — ответил Сергей Митрофанович. Он очень внимательно разглядывал Нину. — Вы хорошая. Живите счастливо, — сказал он.
Она почувствовала, что у нее на глазах слезы, и отвернулась.
— Почитайте мне Чехова. Нет, не надо Чехова. Когда Чехов умирал, он сказал: «Их штербе». Я это очень хорошо понимаю… «Три юных ежа покидали…» — запел он тихонько и закашлялся. На этот раз он кашлял недолго. Облизал кончиком языка сухие губы.
— Легче стало, — заметил он. Не слышно было хрипа в груди, глаза его посветлели. — Прочтите мне рассказ Джека Лондона. Найдите, вот тут лежит на столике. Рассказ… — продолжал Сергей Митрофанович как-то очень быстро, одним духом. — Ну, тот самый рассказ, где человеку трудно, но он не погибает… Нина! — воскликнул Сергей Митрофанович и приподнял руку. Рука упала. Лицо пожелтело.
— Папа! Он умирает! Папа!
— Немедленно за доктором.
Нина вбежала к доктору Куделько. Он жил недалеко, на углу. Ей открыл дверь сам доктор.
— Идите скорей к нам… Митрофан Сергеевич… Сергей Митрофанович…
— Кто? Сергей Митрофанович? — изумился доктор и распахнул двери гостиной. Там сидел его сын-офицер и еще офицеры. — Господа! — закричал, захлебываясь от радости, доктор Куделько. — Чекист! Финансовый комиссар! Сергей Митрофанович! Прячется у учителя Дорожкина! Честное слово! Ей-богу!
Квартира наполнилась солдатами, холодом и снегом. Один из солдат прикладом толкнул дверь, и четыре могучих офицера, скрипя ремнями и полевыми сумками, храбро вошли в комнату.
У изголовья сидела Нина и тщательно стирала ваткой пузыристую розовую слюну с окаменелых губ Сергея Митрофановича. На чемодане, опустив голову, сидел седоволосый Валерьян Владимирович. При появлении офицеров он и не шелохнулся.
— Обыскать весь дом!
Штыками подымали половицы. Отдирали обои. Вспороли матрац. И даже отвинтили серебряные шишечки на кровати. Папа негодовал:
— Это варварство! Так поступают башибузуки!
Офицер, которому надоело это брюзжание, сердито прикрикнул:
— Замолчи, старая …!
Валерьян Владимирович не произнес больше ни слова.
Комнату, где лежал покойник, опечатали. Папу увели в тюрьму. Разрешили взять одеяло, полотенце и подушку. Нина проводила его до угла. Хрустел под ногами синий снег. Вечер. Закат. У людей топились печи, и дым из труб — золотисто-палевый…
Всякий раз, когда Нина выносила на базар простыню, папин пиджак, брюки или Петин костюмчик, она давала себе слово: продать первому же покупателю. По опыту знала, что больше первого покупателя никто не заплатит, но всякий раз брали сомнения: а вдруг дадут дороже? Этого никогда не случалось. Нина безрезультатно толкалась по базару, слезились глаза от холода, мерзли пальцы в перчатках. Вконец измученная, она брала меньшую цену, нежели ей предлагали вначале. Уходя, она твердо решала — впредь продавать первому покупателю.
Раз в пять дней Нина носила папе передачу. Вставала рано, надевала валенки и укутывала голову в шерстяной платок. У тюрьмы стояла длиннющая очередь, почти исключительно из женщин. Плохо одетые, они переминались с ноги на ногу, и от их дыхания шел пар. Обратно из тюрьмы Нина шла переулками: в этот час на улице гуляло много людей, а ей не хотелось встретить знакомых. Особенно она не желала бы встретить Синеокова. Нина полагала, что в валенках и платке она жалкая и некрасивая. Дома Нина скидывала валенки, прямо в шубе ложилась на кровать и, усталая, засыпала. Просыпалась ночью, дрожа от холода, раздевалась и скоренько залезала под одеяло. Поверх одеяла натягивала шубу и шерстяной платок.
Нина часто не обедала, но ей и не хотелось есть. Дарья служила где-то приходящей, домой возвращалась только ночевать. Иногда она приносила Нине пирожок, мармеладки, завернутые в бумажечку. По воскресеньям Дарья варила обед на двоих.
В папиной комнате жил штабной офицер Дарашкевич. Это был невысокого роста плотный мужчина с рыжими усами и белыми глазами, точно пуговицы на кальсонах. В комнате у него жил лохматый черный сеттер. Собаку звали Розан. Дарашкевич уходил рано, возвращался поздно. Иногда приводил с собой проституток; тогда собаку выгонял из комнаты, и она всю ночь скулила, царапалась в дверь.