Юг
Шрифт:
Глоба помнит, что за пять минут привала он успевал и лечь, и прикрыть полой шинели винтовку, и поправить под головой каску, и даже повидать сны. Сновидения были разнообразные, цветистые. Это создавало впечатление, что он спал долго. Когда его кто-нибудь будил, осторожно толкая сапогом в бок, то не верилось, что прошло всего только пять минут.
Но вот на одном из привалов Глоба заснул, и его не разбудили. Он нарочно улегся на дороге, чтоб споткнулись о него, когда будут двигаться. Но случилось так, что на него никто не наступил, а команды он не слыхал: ночью тронулись без шума.
Глоба проснулся, когда около него уже никого не было.
Стояла непроглядная темень, упорно сеял дождь. Глобе стало вдруг страшно. Он почувствовал себя выброшенным на безлюдную незнакомую землю. Вскочил на ноги и изо всех сил закричал в темноту:
— Эге-ге-гей!..
Стоял прислушиваясь. Но никто не откликнулся. Повернулся в другую сторону:
— Эге-ге-гей!..
А ночь молчала.
Тогда он рванулся и побежал. Разъезженная дорога захлюпала ему вслед.
Зачернели кусты терна на обочине. Откуда они взялись? Будто выросли тут, пока Глоба спал. Ведь раньше он их не видел.
Глобу пронизал страх. Ведь это было так глупо, так нелепо… Как раз тогда, когда он, доброволец, жаждал боя, когда все карманы набил новенькими патронами!.. Рота пошла форсированным маршем, рота пошла, наверное, в бой, а он… что скажут о нем товарищи! Беглец? Дезертир?.. Это пугало больше, чем смерть.
И он бежал, бежал, придерживая ремень винтовки.
— Стой! Кто такой?
Перед ним выросли из темноты две фигуры в касках.
— Свой.
— Кто свой? Куда чешешь?
— Отстал… Не разбудили… Догоняю своих…
— Догоняешь! — засмеялись двое. — Где ж ты их будешь догонять? Они ведь на передовую…
— И я…
— А ты чешешь в тыл!
— Что вы? — Глоба обмер. — В тыл?
Двое снова рассмеялись и спросили, из какого он подразделения. Оказалось, что все они из одного батальона.
— Поворачивай на сто восемьдесят градусов, — сказали Глобе. — Давай с нами. С нами не пропадешь. Мы тоже догоняем.
Эти добрые души отстали еще на предыдущем привале. Но они надеялись скоро догнать своих и не особенно тужили. Возможно, потому, что их было двое: вдвоем всегда легче.
Когда они догнали батальон, начинало светать. Горовой уже, очевидно, знал о том, что в роте потерялся боец. Лейтенант все время оглядывался. Увидев своего командира, Глоба еще издали радостно закивал ему. Хотелось броситься на шею, как родному.
Горовой, стиснув зубы, остановился у края дороги.
— Где бродили, Глоба? — накинулся он на бойца.
— Отстал, товарищ лейтенант… Не услышал…
Командир смотрел на него с ненавистью.
— Не слыхали! Оглохли! — Горовой грубо выругался. — Враг уже Днепр переходит, а вы все не слышите!.. А тут… отвечай за вас…
— Товарищ лейтенант… — Глоба хотел объяснить.
— Шире шаг! Догоняй!
Глоба прибавил шагу. Ему было тяжко и больно. Он не привык, чтобы с ним так обращались. Его, седеющего инженера, как будто высекли. Хотелось повернуться к этому беспощадному юноше, объяснить ему, как это случилось.
Однако Глоба знал устав и ничего не сказал. А слова лейтенанта врезались ему в сердце.
Временами он старался по-своему оправдать резкость молодого командира. Ведь то были дни такого высокого напряжения! Трудно подчас было владеть собой. И ничего необычного не было в том, что этот юноша с воспаленными, красными глазами так жестоко пробрал одного из своих подчиненных. Знал ли молодой командир, что этот пожилой, тихий боец еще три месяца назад обучал в институте сотни таких же, как лейтенант, зеленых ребят? Но в конце концов что было Горовому до того, чем занимался Глоба до войны: был ли он уважаемым инженером, или хлеборобом, выдающимся или малозаметным человеком? Лейтенант знал только Глобу — бойца своей четвертой роты, за поведение которого он отвечает.
Через несколько дней Горовому доложили, что боец Глоба сильно обгорел. Лейтенант помрачнел:
— Как же он?
Рассказали, что на окоп Глобы шла вражеская танкетка. Боец выхватил из ниши бутылку с горючей смесью, поднял над головой, чтобы швырнуть, и в этот момент о нее звякнула пуля. Клубы пламени окутали Глобу, ворвались а окоп. Можно было ждать, что боец выскочит из окопа — а это было бы верной гибелью. Но он не выбросился на поверхность под вражеские пулеметы. Стоял в тесном окопе, по грудь в огне. Протянул руку, выхватил из ниши другую бутылку.
— И что? — глаза лейтенанта вспыхнули.
— Попал!
— Чудесно, — облегченно вздохнул Горовой; он теперь даже пожалел, что накануне обошелся так строго с этим бойцом.
Вечером лейтенант в числе других потерь списал и Глобу, не надеясь уже больше встретиться с ним.
В институте Горовой не сразу решился подойти к слепому доценту. Встречаясь с ним в коридоре или на лекции, офицер всякий раз чувствовал себя неловко. Почему-то Горовой до сих пор помнил горький случай на марше.
Но одновременно он и гордился тем, что командовал когда-то такими людьми. Кто были они, те десятки его бойцов, молодых и пожилых, которые молча рыли окопы на рубежах сорок первого года, которые по одному слову его команды поднимались в атаку, готовые на смерть? Может быть, там были прославленные трактористы и шахтеры, поэты и инженеры, как этот уже седой теперь кандидат технических наук, что стоит сейчас за кафедрой и напамять диктует слушателям десятки сложнейших формул? Может быть… Но тогда Горовой не мог хорошо приглядеться к каждому из них. Это была стрелковая рота первой линии, и люди в ней задерживались недолго. И пусть простят ему недостаточное внимание живые и павшие!