Йося
Шрифт:
– - Ну и что? Во-первых, его фамилия Кузнецов.
– - Это по матери.
– - А во-вторых, куда ты клонишь? Может быть ты хочешь поставить мне сто граммов?
– - улыбнулся всем своим громадным телом дядя Сева.
– - Так в чем дело, ставь. А то как-то нехорошо получается -- твои спаивают, а ты как бы отрываешься от своего народа.
– - Что вы, что вы, Сева? Я этих взглядов не разделяю.
– - И напрасно. У меня сегодня с утра нос чешется. Верь после этого народным приметам. А у вашего народа есть приметы?
– - У нас народа нету.
– - С перепугу осмелел Йося.
– - У нас лица. Так в последнее время называют нас в газетах. Лицо еврейской национальности. Ну и что? Совсем не обидно. А до революции мы были мордами. Жидовская морда. Так что революция, Сева, действительно освободила народы.
– - Понимаю. Ленинским декретом евреев перелицевали. Поменяли морды на лица. Поздравляю, поздравляю от лица общественности лицо еврейской национальности. Мне стыдно за русский народ, Йося. Вы нас спаиваете, другими словами, угощаете, а мы, надравшись за ваш счет, вместо спасибо, вас еще и мордами называем. Это нехорошо. Давай исправлять положение. Давай договоримся так -- чтобы восторжествовала историческая справедливость, послезавтра один день все будет наоборот. Угощать тебя буду я, а ты меня обзывай мордой. Так и зови -- Севка, боцманская твоя морда. Запомнил, боцманская морда.
– - Ой, Сева, я так не смогу. А что у вас послезавтра день рождения?
– - Нет. А что для морды обязательно должен быть праздник? Мы послезавтра пойдем с ребятами на Сухую косу за скумбрией. Пойдешь с нами. Выпьем с тобой на славу. Только, смотри, насчет морды не забудь. Ладно?
– - Сева, у меня язык не повернется.
– - Что пить не повернется или назвать мордой.
– - И то, и другое.
– - Ну вот. А расхвастался. Мы, мы. Мы -- сионисты.
– - Ой что вы, Сева? Это не мы. Это другие лица еврейской национальности.
Йося нарочно говорил громко, чтобы его слышал пограничник Вася, у которого была страсть чинить моторы. Вот и сейчас, исправив движок нашей плоскодонки, он вытирал руки паклей. Йося любил заигрывать с властью, которую на лодочной станции представлял сейчас погранец.
– - А знаете, молодой человек, что у чекиста всегда должны быть чистыми руки...
– - Знаю, знаю, -- заулыбался Вася и побежал к воде, чтобы смыть мазут, не дослушав, что там еще говорил Дзержинский о голове и сердце чекиста.
А через день в пять часов утра мы уже были в море. Пограничник хорошо починил мотор, плоскодонка летела, как Летучий голландец мимо Аркадии, потом мимо шестнадцатой станции Большого фонтана, затем мимо Люстдорфа и Дачи Ковалевского. Небо было густо-голубым и сливалось с морем. На горизонте плыли розовые облака.
– - Если небо красно к вечеру, -- сказал дядя Сева, -- моряку бояться нечего. Если красно поутру -- моряку не по нутру.
– - А как нам сейчас, по нутру или нет?
– - спросил Йося.
– - Ты что, дальтоник?
– - показал дядя Сева на розовые облака.
– - А что уже нельзя и спросить? Меня интересует знать, что по этому поводу думаете вы.
– - Я думаю, пора глушить мотор и бросать якорь.
Якорь полетел за борт, увлекая за собой длинный канат. В воде он темнел и был похож на ныряющую вглубь змею.
– - Ничего себе глубина, -- удивился я.
– - Восемь футов будет?
– - спросил Йося.
– - Семь сорок, -- улыбнулся дядя Сева.
– - А вы тоже антисемит, -- обрадовался Йося.
– - А как же, спаиваю лицо еврейской национальности. Геволт! Мировой заговор. Кстати, опусти водку за борт, поглубже.
– - В каком смысле?
– - испугался Йося.
– - В смысле нужно ее охладить.
Сомневаясь в том, что поступает правильно, Йося, поглядывая на дядю Севу, стал опускать кошелку за борт. К ручкам сетки, в которой поблескивали бутылка водки и несколько склянок ситро, был привязан шпагат.
– - Смелей, смелей!
– - подбадривал дядя Сева. Когда же бутылки опустились на приличную глубину, он сказал, -- Все, теперь стоп, вяжи конец к уключине.
– - Чей?
– - спросил Йося, и все рассмеялись.
– - А ты еще и шутник. Давай сюда веревку.
– - И все-таки, зачем мы это сделали?
– - подумав немного, спросил Йося.
– - Что, якоря не хватает?
– - Там холодильник.
– - Показал вниз дядя Сева.
– - Постоянная температура восемь градусов. Ты же любишь холодную водку.
А мы уже размотали удочки, закинули лески, и начался клев. Скумбрия на вид, хотя и умная рыбешка, в отличии от пучеглазого бычка, всегда плывущего с открытым ртом, будто у него полипы, когда ее ловишь, оказывается дура-дурой. Ей даже рачка для приманки не надо. Она клюет на пустую блесну. Как дикарь, меняющий на зеркальце слиток золота. Увидит блестящий крючок -и хвать его. Только забросишь леску, как пять-шесть отливающих сталью рыбех уже трепещутся на разных глубинах. Тащи, снимай и бросай в лодку свой серебряный улов. А когда снимаешь скумбрию с крючка, она, будто здоровается с тобой за руку -- здрасти, я ваша тетя.
Йося бегает от удочки к удочке, снимает с крючков рыбу. Глаза у него горят. Руки в крови. Он сыплет поговорками, отдаленно связанными с ситуацией.
– - Без труда не выловишь рыбку из пруда... Рыбак рыбака видит издалека... На безрачьи и рыба раком станет.. Ловись рыбка большая и маленькая... А то и просто выкрикивает слова, которые в его мозгу ассоциируют с рыбой: Риббентроп!
– - кричит он, снимая с крючка скумбрию покрупнее.
А солнце уже начинает шпарить во всю. Оно тоже вроде входит в азарт.
– - Аврал!
– - кричит дядя Сева.
– - Пора искупаться и перекусить. Ребята в воду. Йося, доставай продукт.
Мы сматываем удочки, лодку покачивает, по днищу ходит туда-сюда, лаская ноги, теплая вода с гладкой, как березовая кора, скумбрией.
Стараясь не потерять равновесие, Йося тянет бутылки. Лицо его озабоченно -- а вдруг наши запасы склевала буржуазная акула или выпил водку из горлышка случайно оказавшийся в этих местах водолаз. Возможно чей-то шпион.
– - Есть!!!
– - радостно на все побережье орет он, увидев в воде бутылки.