Йоллокане
Шрифт:
– Нету ничего, ничего нету, мама говорит, что нету...
Слева, у окна, зашелестело, потом упало, с грохотом скатилось вниз, разбиваясь стеклянным звоном, фыркнуло и дернуло простыню. Сережа закричал, вскочил, путаясь в одеяле, бросился из комнаты и, ударившись в запертую дверь, заплакал, а в штанишках стало мокро.
Но дверь вдруг открылась, сама, с той стороны, и мама сонным голосом спросила:
– Что случилось? Сон плохой?
Он ничего не смог объяснить, только икал, размазывая сопли и слезы по лицу, и думал, что когда мама уйдет - а мама обязательно уйдет - спрятаться больше не получится.
– Господи, да ты описался?
– из маминого голоса исчезла сонливость, теперь он был раздраженным и усталым.
– Тебе шесть лет, Сережа, а ты писаешься в кровать. Да кому ты такой нужен будешь, а?
Больше она ничего не сказала, мама сердилась, мама не стала бы слушать про тени и звуки, и только сказала бы, что такому взрослому мальчику, как он, пора бы уже перестать придумывать всякие глупости.
Она ушла, выключив свет и прикрыв дверь. Звуки ее шагов медленно растворялись темнотой, как и сладко-молочный, нежный мамин запах, и Сережа, закрыв глаза, вытянулся в постели, вцепился в одеяло и сказал себе:
– Вас не существует.
– Тук-тук-тук... тук-тук-тук...
– донеслось из угла. И уже веселее, радостнее.
– Тук-тук, здравствуй друг!
Дудки воют, барабаны нас зовут на Йоллоканне, собирайся же народ, там веселье круглый год. Ворон черный кругом кружит, ворон с небом дружбу дружит, тайну ворон ворожит и дорогу сторожит. Кто пойдет по той дороге, тот сломает себе ноги, ворон выклюет глаза, сказано - туда нельзя.
– Тише, все хорошо, засыпай.
– Мне страшно.
– Ну я же с тобой, чего бояться?
– Слышишь?
– Слышу, это ветер, всего-навсего ветер. Ему там холодно и он к нам просится, но мы не пустим, зачем нам ветер? Закрывай глаза...
– А там что? Вон там, в углу, видишь? Шевелится...
– Да это просто тени, вон, тополь за окном. Ветер качает ветки, вот и кажется, что тени живые. Давай я свет включу?
– Не надо. Обними меня, пожалуйста.
– Обнимаю, а ты глаза закрывай и... хочешь, колыбельную спою? У меня, правда, голос такой, что и твои тени испугаются...
Баю-баюшки-баю, не ложися на краю, и глаза не закрывай - я слежу, ты так и знай. Кошкой сяду на подушку, загляну в глаза и душу, я тебе скажу на ушко - ты не слушай, ты не слушай: врет он все и мягко стелет, а заснешь - так вмиг с постели, и к другой, что где-то рядом, та - нужнее, та - нарядна. Ты ж, слезами утираясь, в Йоллоканне собирайся.
– Нет, не правда, не правда, я не хочууу...
– Тише, милая, я здесь. Здесь я... все, нету больше кошмаров, нету... конечно, я тебя люблю. Очень люблю. Никому не отдам.
Вредный-вредный-вредный, злой, рассчитаемся с тобой. Мы вернемся, так и знай, годы в руки собирай, с ними страха и обиды, вот тогда мы будем квиты.
... Что? Машка, плохо тебя слышу? Да тут ветер такой, что прям до костей. Возвращаться? Да ну их всех... это не они меня выгнали, я сам ушел! Ну и что, что предки? Да видал я их всех знаешь где? И не ругаюсь я. Да, кричу, ну так ветер же! Да нормалек все будет, на вокзале перекантуюсь ночку, а там Пашка вернется, у него и зависну. Да ну, подумаешь... ложил я на них! Да будь моя воля, я б вообще убрался куда-нибудь, чтоб ни одна занудная сволочь не нашла... о, Машка, тут такая зверятина, погоди, ща щелкну, сама увидишь. Собака баскервилей, мать ее... да не, не страшная, жрать, наверное хочет... эй ты, иди сюда.
Огнеглазый, огнегривый, волк ласкается игриво, тычет мокрым носом в руки, лижет пальцы, ловит звуки, а коснешься белой шкуры - вмиг проглотит и понуро побредет в ночи тоскливой, волку скучно, волку б силы, чтоб проклятье одолеть... но сияет ярко медь этой ночи лунно-странной
Йоллоканне, Йоллоканне.
– Валя, а долго ждать?
– Олька больше не ноет, присела на корточки, сжалась комочком, руки под мышки упрятала, воротник подняла, шапку по самые глаза натянула. Холодно ей и страшно, а Вальке так ничуть, наоборот, жарко и не терпится - поскорей бы уж.
– К рассвету вернутся.
И обнаружат пропажу. Не останется карлику выбора, кроме как выполнить ее желание. Ох, спасибо бабка за науку... теперь Женька не отвертится, влюбится как миленький, а про Сухомину, стерву белобрысую, и думать забудет.
– Валь, а если не получится? Ну если он нас тоже... если заберет... если не договоришься.
– Договорюсь, - Валька сжала склизкую куриную лапу в руке. Обязательно получится, раз бабка смогла, то и Валька сумеет, и вообще ничего тут сложного нету.
– Аты-баты, аты-баты, возвращаемся, ребята, скоро-скоро дома будем, плакать-горевать забудем...
– звонкий голос ввинчивался в скулеж ветра.
– Смотри, - Олька вскочила.
– Там же...
Люди. Боком на кошке, вцепившись в уши, ставшие вдруг длинными, будто это не кошка, а осел, сидела девушка в розовой курточке. Прильнув к черной спине ворона, дремал мальчишка в пижамной рубашке и трусиках. Ну а следом, тяжко переваливаясь с ноги на ногу, так, что раздутое брюхо колыхалось со стороны в сторону, брел волк из пасти которого торчал ботинок.
– Эй ты, - Валька смело вышла на встречу и вытянула лапу из кармана.
– Не потерял?
– Девица-краса, короткая коса, мило улыбается, нам она понравится, - ответил карлик, выпятив губу.
– Девица отдаст чужое...
– Не отдаст. Хитренький какой, за просто так взяла и отдала. Хочешь получить - выкупи.
– Ай-я-яй, ай-я-яй, чего хочешь - выбирай. Вот возьми себе ее, - он указал на девушку в розовом, та счастливо улыбнулась и изготовилась было спрыгнуть с кошки. Фигу, можно подумать, Валька тут всю ночь ради какой-то дуры проторчала. Ну нет, так просто ее не проведешь.