Чтение онлайн

И наконец:

— Мы добились деления. Представляешь? Это куда большее чудо, чем с древнеегипетской пшеницей из гробницы Тутанхамона.

Из этих оживлённых клеток с помощью какой-то очередной научной магии сделали рабочее подобие стволовых и начали лепить их этого сырья — поначалу запчасти для будущих бычков и коровок. Соединительную ткань. Глаз. Печень. Сердце. Зубы. Половые органы….

Затем взяли жизнестойкие зародыши из матки турицы-самки и выделили из них уже природные стволовые клетки. То же самое — из самца. Осторожно соединили.

И вот под стеклом и в стекле зрели, словно яблоки, полновесные зародыши новой жизни.

— Слившись, они образовали крошечный комок и тотчас начали двоиться и расти, — увлеченно говорила Елена. — Мы их разделили и поместили в камеры из небьющегося стекла и пермаллоя. Ах, пермаллой — это такой сплав железа с никелем, который используется для защиты от магнитных излучений. Вообще-то можно подобрать состав так, чтобы это получалось тотально или чтобы природный магнетизм обособлялся от создаваемого человеческой культурой — или бескультурьем. (Как-то не очень по-современному звучат ее объяснения, вы не находите?) Всё на свете пронизано естественными магнитными полями и как бы звучит незримой мелодией пространств. А излучения от любых технических устройств, созданных человеком, вносят в эту музыку разнобой и диссонанс.

Закрыты сплавом две камеры из двенадцати. Одна полностью, другая — не совсем.

— В первой, сплошь металлической, развитие клеток пошло хаотично. Получился сбой, — огорченно сообщает Елена. — Впрочем, отрицательный результат — тоже результат. Очевидно, того, что записано в генах, недостаточно для образования того сложнейшего организма, каким являются наши приятели — или приятельницы.

Во второй камере, для экранирования которой использованы особые расчеты, иное. Совсем. Не знаю. Во всех прочих, по-прежнему из одного стекла, деление представляет собой обычную картину.

— Обычную для таких, как ты, — комментировал я.

Чуть позже:

— Клетки камеры номер два бурно разрастаются. Целенаправленно, Михась.

(И куда эта их цель направлена?) В остальных — то же, но не совсем.

Но всё-таки — живые пульсирующие комки плоти. Розоватые, наполовину прозрачные — так я представляю их себе.

— Наши клетки делятся информацией и распределяют между собой роли. Кому из них формироваться в какой жизненный орган. Кажется, обмен идет даже между отдельными сосудами.

Ага. Захватывающий спектакль бытия. Божественная комедия дель арте.

— И откуда все они получают эту информацию? Сценарист кто?

Елена только улыбается.

— У питомца камеры номер два забилось сердце. Понимаешь — сердце!

Я сразу представляю себе насиженное любимой бабушкиной курой яйцо: круглая беловатая пленка с красным пятнышком посередке и растяжками по бокам. Противно.

— Мы рискнули пересадить малыша из второй камеры в матку живой коровы. Остальных еще надо подращивать.

— Я так понимаю, этот, с сердцем, ваш лидер. Не боитесь рисковать?

— Михась, у нас нет выхода. Без животного тепла он хиреет.

Недели через две уже и не столь ценные комочки получили прописку в разных суррогатных матерях. Как объясняет мне Елена, все суррогатные матери до единой были выбраны из старобелорусской, так называемой «пущинской» породы: изобильно мясной и молочной, с крепким округлым костяком, высоким крупом, низким передом, очень выносливой и неприхотливой.

Прошло девять календарных, или, что то же самое, десять акушерских месяцев — мне очень кстати подарили информацию о том, что корова носит ровно столько же, сколько человек. По истечении этого времени все детки дружной цепочкой появились на свет — путем кесарева сечения, иначе они грозили вывернуть своих приемных мамаш наизнанку. Первым родился бычок, потом — телочки, числом десять. После всего этого моя Елена, которая руководила операционным процессом, держалась с такой важностью, что некоторое время я называл ее не иначе как «леди Хэрриот», в честь знаменитого йоркширского ветеринара и писателя.

Потомство вырастало крупное, с широкой головой и густыми волосами на лбу, между теми шишечками, из которых впоследствии должны были вырасти рога. Все они были крепкие, как орешек, и того же цвета, очень ласковые, привязчивые и веселые, но лучшим был он.

Буй-тур Всеволод. Всеволод Коровий Сын. По-простому — Сёвка.

Его сестренки также получили хорошие русские имена — Людомира, Всеслава, Рогволода, Светозара…

Эти доисторические телята были очень ласковые и веселые, особенно Сёва. Я убедился в этом, когда меня по большому блату допустили к королевским играм. Конечно, забава эта сулила в основном острые ощущения — поддавал, то бишь поддевал своими головными отростками он изрядно. Хитер, кстати, был уж никак не по-звериному: мгновенно менял тактику боя. А уж озоровать любил! Когда моя Елена подступалась к нему с большой молочной бутылью, на которую была надета соска, многое зависело от настроя нашего инфанта: миг, и все положенные ему витамины и микроэлементы оказываются на земле, среди осколков стекла или даже чего-то в принципе неразбиваемого. Жена говорила, что выступает он по делу, мигом чует обрат и суррогат. Но что уж с нее взять — влюблена в Сёвку она была по уши и глубже.

Несмотря на капризы и проказы, а, может быть, именно благодаря им рос Всеволод куда быстрей обыкновенных бычков — уже к году ему приходилось становиться на колени, чтобы подлезть под мамкино брюхо.

— Это еще ничего, — утешала Елена. — Вон зубрята-подростки до трех лет к своим мамашам за питанием подбираются.

«Чего» было в другом. Вовсю сказывался — и должен был сказаться еще больше после полового созревания — норов дикого животного.

И вот года через два с половиной, как раз по весне, ласковый телёнок, сосущий двух маток, животную и человечью, игривый бычок окончательно превратился в существо, которое уж нипочем не дало бы покуситься на свою корону, выросшую в подобие этакой критской лиры. Из одного Сёвкина рога, кстати, можно было досмерти упоить не одного Владимира, но и всю княжескую дружину…

Тогда нашего ярого тура и его коровьих сверстниц запустили в лес — в самую густоту его родимой пущи — и оставили в покое.

— Вот увидишь, он никому на свете не позволит своих женщин за титьки дергать, — сказала Елена. — Это ручных зубрих можно подоить, будто простую корову.

Снова начались регулярные сводки с фронта: Всеволод и его гарем не пожелали кушать сено из стожков, как прочие твари. Щиплют озимую поросль, а из-под снега приноровились добывать корм рогом и копытом. Внутреннюю загородку Сёва разнес вдребезги и блюдет свой участок, совершая регулярные обходы.

— И что, сходится в бою с другими самцами? — спрашивал я. Я отлично помнил, что в прошлом крестьянские быки иногда задирались с матерыми зубрами-одиночками и кончалось это плохо для первых.

— Да нет, ничего такого не замечено. Вообще-то все твари разделили пущу между собой еще раньше, а его личный удел у Незнанова Рога оставался свободным.

— А как насчет того, что турицы — его сестры?

— В первом поколении инбридинг не приносит особого вреда, — с важностью объясняла моя жена. — Мы это делаем, чтобы сохранить чистоту генома. Главное, потом привлечь другие гены со стороны. Ну и вообще Сёва…