Чтение онлайн

Хейзел Элейн Уизенкнот

1924–2003

Ушла, но осталась

Малыш Гарри через два дня уехал в Милуоки и больше в Бирмингем не вернулся. С ним пытались связаться через родственников, но те отвечали, что он не выходит из своей комнаты. Мэгги понимала, каково ему. Им всем не хватало этого генератора энергии ростом 3 фута 4 дюйма, этого маленького дурашливого «павильона смеха» в образе человека, который без конца веселил их и развлекал, воодушевлял и поднимал настроение, сводил с ума, но самое главное – заставлял их чувствовать себя особенными. Хейзел была из тех редких человеческих существ, которые, выскочив из материнской утробы, спрыгивают на землю – и побежали. Такие появляются на земле один раз на тысячу лет.

По дороге с работы домой Бренда пребывала в задумчивости.

– Знаешь, Мэгги, – сказала она, – в молодости я хотела быть белой, а теперь нет. Спроси почему.

– Почему?

– Не знаю.

– Зачем же велела спросить?

– Ну… Потому что… как раз это я и пытаюсь выяснить. И произошло это вовсе не когда все вокруг стали твердить «Черный – это красиво» и когда выбрали Обаму, а позже.

– Вот как.

– Да. И подозреваю, что связано это с Опрой и Королевой Латифой [24] . В смысле… Понимаешь, если уж такие женщины не возражают быть черными, то и я не стану.

– Это я могу понять.

– И знаешь что еще?

– Что?

– Мне начинает немного нравиться быть толстухой. Что на это скажешь?

– По–моему отлично. Знаешь, на самом деле важно только здоровье, а больше ничего.

Они проехали еще несколько кварталов.

– Мэгги, я тебе никогда не рассказывала, но в шестидесятые, когда развернулись марши и сидячие демонстрации против расовой дискриминации, когда тебя то и дело обзывали и столько было отчаяния, я иногда спрашивала себя, стоит ли оно того. Но теперь не спрашиваю.

– Нет?

– Нет. Теперь я ко всему стала лучше относиться, потому что, если задуматься, то такие, как я, даже некоторым образом в моде. Господи, кто бы подумал, что для того, чтобы это случилось, нужно прожить так долго. Представь, пятьдесят лет назад большинство чернокожих женщин могли стать разве что служанками, а теперь цветная готова податься в мэры.

– В самом деле, – сказала Мэгги. – Мир изменился.

– Да, с трудом верится, но… Наверное, теперь, когда избрали Обаму, черный – это новый белый.

– Пожалуй, что и так, дорогая.

Бренда посмотрела в окно и вздохнула:

– Жаль, нельзя вернуть обратно все те годы, когда я себя не любила. Жаль, что… – Она не закончила фразы, слезы покатились по ее лицу. – Иногда жить так тяжело.

Мэгги съехала на обочину и погладила Бренду по руке:

– Очень печально думать, что тебе пришлось через это пройти.

– Ох, Мэгги, не представляешь, до чего тяжело, когда люди, которых ты даже не знаешь, ненавидят тебя просто за цвет кожи – за то, в чем ты совершенно не виновата.

Мэгги едва не сказала Бренде того, чего никому не говорила, но в последний миг передумала. Но она знала, каково это. Прекрасно знала.

Бренда, конечно, права. Цветные вошли сейчас в моду, и, как говорит Этель, белые так медленно размножаются (особенно пресвитерианцы), что она совсем не удивится, если лет через пятьдесят они окажутся в меньшинстве. Если такое случится, интересно, станут ли проводить раз в году Месяц истории Белых на телеканале А&Е – рассказывать о старинных обычаях и готовить блюда аборигенов типа заливного в томате и шоколадного мусса и подавать при этом скатанные салфетки в кольце.

Бренда, как и любой человек, вступивший в борьбу с расовой сегрегацией, хранила в памяти то, что случилось если не с ней самой, то с другими членами семьи или друзьями. Окончив колледж, полная идеалистических идей, она отправилась в Чикаго – работать учительницей в негритянской части города. Но большинство ее учеников выросли в районе Кабрини–Грин [25] и повидали слишком многое и слишком рано, и потому в классе сидели дети с мертвыми глазами. Бренда изо всех сил старалась достучаться до них и даже думала, что некоторым девочкам сумела помочь, но спустя несколько лет она ехала мимо этих мест и увидела этих девчонок на углу – совершенно никакие от наркотиков, они явно работали там. Это был тяжелый жизненный опыт. Бренда выросла в приличном квартале, где селились люди среднего класса, и оказалась не готова к жестокой реальности жизни детей, выросших в негритянских гетто. И в последний год, когда одна ученица наставила на нее пистолет за то, что Бренда отказалась отпустить ее в коридор к мальчику, она поняла: пора уходить. Как и ее друзья, переехавшие на Север, Бренда тосковала по дому, и, когда расовая ситуация на Юге смягчилась, многие потянулись назад в Бирмингем. Конечно, до идеала было ой как далеко. Дураков везде полно – и среди белых, и среди цветных. Бренде не повезло, трое из дураков приходились ей племянниками – Кертис, Девейн и Энтони.

В юности ее героями были такие люди, как Соджорнер Трут [26] , Тэргуд Маршалл [27] и Мартин Лютер Кинг, а у племянников стены оклеены портретами рэп–звезд. За каждой такой звездой тянется криминальный хвост длиной в милю.

Теперь ее племяннички тусуются по городу, навесив на шею золотую цепь, а в ухо воткнув серьгу с брильянтом, все непременно в бейсболках задом наперед, а под бейсболкой – бандана, а трусы торчат выше так называемых штанов, промежность которых болтается в районе коленок. Их дедушки с бабушками, как и родители, учились в колледжах, а эти трое с трудом окончили школу – и хватит, и нынче не могут связать двух слов. Если они еще раз заявят ей: «Ну че, прикинь, сечешь, о чем я», она наверняка не удержится и завизжит.

Племянники внушали Бренде такое отвращение, что она перестала пускать их в дом. Слава богу, есть у нее Артур, еще один племянник. У него хорошая работа на канале CNN. А племянница Сандра, дочь Робби, выбрала историю основным предметом в Бирмингемском Южном колледже. У нее есть голова на плечах. Но эти трое… Будь у них одна шея на троих, она бы обхватила ее и сдавила как следует. Других они, может, и одурачат, но она прекрасно знает, куда они катятся. Когда ее выберут мэром, первое, что она сделает, это похватает всех наркоторговцев и сутенеров в городе и упрячет за решетку. И если для этого придется настроить новых тюрем, она так и поступит.

Хотя в Бирмингеме с 1979 года мэр цветной, она будет первой цветной женщиной–мэром. Бренда не сомневалась, что победит на выборах. Хейзел убедила ее в том, что она может добиться всего, что захочет, а Хейзел никогда не ошибалась.

Некоторые ее друзья до сих пор с недоверием относятся к будущему и боятся давать волю надеждам. Может, если бы ее избивали, или, как сестру Тонью, обливали из пожарного шланга, или бросали в тюрьму, она бы думала по–другому. Завсегдатаи маршей протестов твердят, что у нее не было настоящего «цветного опыта». Может, они и правы. Но прошлого ведь не изменишь. Нужно думать о настоящем. Она хочет, чтобы людям жилось легче прямо сейчас.