Чтение онлайн

К сожалению, хотя о чем тут жалеть, это общество уже невозможно реорганизовать. Нельзя даже надстроить, тем более – превратить во что-то развитое. Оно само загнало себя в ловушку гуманитарности и теперь обречено все больше разрушать себя. У него только одна дорога: становиться гуманнее, расширять сферу охвата гуманностью все большего поля деятельности и все больше наркоманов и зэков тащить в культуру, давать им образование, кормить и лечить бесплатно, повышать социальные пособия...

Когда-то будет достигнут предел, и все полетит к черту, но это будет уже не наша проблема. Мы окажемся по ту сторону Перехода, а сингулярам нет дела до того, как там живут мокрицы, уховертки и прочие многоножки.

Габриэлла сердито задвигалась, повернула ко мне голову.

– Ты куда едешь?

– Ко мне.

– С какой стати? – спросила она. – Мне некогда.

– Вечер закончился, – сказал я, – занятий никаких нет... Габриэлла, ты просто дуешься на меня. Перестань.

– Нет, – отрезала она. – Отвези меня домой.

– Едем ко мне.

– Нет! – ответила она, повысив голос. – Или высади меня здесь!

– Не высажу, – ответил я, тоже повышая голос. – Габриэлла, перестань... Заедем ко мне, я тебе кое-что покажу.

– Что?

– Ты этого еще не видела, – ответил я загадочно.

Она сердито смотрела прямо перед собой, в ее глазах быстро сменялись огни фонарей, цветные полосы реклам, коротко и резко вспыхивали фары встречных машин.

Габриэлла, стучало в моей груди сладко и нежно, самая реакционная сила – не пьяненькие слесари и домохозяйки, как мы говорим привычно, а русская интеллигенция. Нынешняя русская интеллигенция. Особенность нашей интеллигенции в том, что ею автоматически считаешься, получив диплом о высшем образовании. Ну, как раньше достаточно было купить шляпу и надеть очки.

Домохозяйки и слесари, хотя и считают, что знают, как повысить ВВП, обрушить доллар и установить мир во всем мире, легко меняют взгляды, а вот интеллигенция, гордая, что – интеллигенция, претендует не только на неподсудность власти, обществу и морали, в то время как себя считает не только вправе всех и вся судить, но требует себе ведущую и направляющую роль в мире. Именно российская, так как сама себя убедила, что самая духовная и нравственная. Как же, на Западе Достоевского читали! Этого достаточно, этот довод слышу со всех сторон со дня рождения.

Но если на Западе, да и на Востоке, интеллигенция – это те, кого бабушки и дедушки своим примером воспитали жить по высоким нравственным устоям их семьи и общества, то у нас это те же слесари и домохозяйки, всего лишь получившие дипломы о высшем образовании. И потому у них такой апломб, самомнение и страсть учить и поучать, какой нет у ста тысяч слесарей.

Нашу интеллигенцию хрен чему-то научишь и хрен сдвинешь с ее кочки. Слушать никого не слушает, так как слушать должны только ее, переубедить наших интелей невозможно. И что бы ей ни говорили, все равно будут смотреть свысока: высший суд – российская интеллигенция.

Ну как те бабки на лавочке у подъезда.

Припарковав машину, попытался успеть открыть дверцу перед Габриэллой, но та не удостоила такой милости: выскочила сама, яркая и божественно прекрасная даже в тусклом свете окон дома.

Небо черное и холодное, как угольная яма зимой, в черноте болезненно остро сверкают кристаллы звезд, почему-то сейчас представившиеся как очень далекие айсберги. И хотя умом знаю, что это раскаленные шары плазмы, но все равно сейчас видел только куски льда, усеявшие небосвод.

– Позволь...

Но даже локоть отдернула от моей ладони. Я торопливо забежал вперед и суетливо приложил магнитный ключ к замку. Габриэлла упорно смотрела перед собой, не давая поймать ее взгляд.

В лифте я пытался встать так, чтобы она оказалась ко мне лицом, но Габриэлла протиснулась к двери, а схватить ее в объятия, как раньше, почему-то не посмел.

На площадке, пока я открывал замки, упорно смотрела в стену. Я зашел следом, чувствую себя, как побитый ногами, спросил заискивающе:

– Кофе?

Она кивнула:

– Да, кофе.

Ее портрет на прежнем месте, плюс добавились еще два: эти снимки я делал еще тщательнее, настоящим фотоаппаратом, ничего не дорисовывал. Но, кроме ее портретов, пейзажи Марса, лун Юпитера и Сатурна, а также снимки галактик, туманностей и квазагов, которых все больше и больше, из прихожей перебираются в комнату и даже на кухню.

А также портреты ФМ-2030, Кеплера, Гершеля, Эттингера и Дрекслера. Габриэлла остановилась перед ними, я из кухни видел, как морщит лоб, стараясь узнать в них великих Хойла или Хаббла, Тьюринга или хотя бы Максутова.

Кофемолка прожужжала, я залил кипятком и поставил джезву на плиту. Из прихожей донесся голос:

– Перемен не слишком много, но есть... ты случаем не поменял ориентацию?

– Нет, – ответил я бодро, – и ты сейчас в этом убедишься!

– Что-то у меня пока нет желания, – сообщила она чуточку брезгливо. – Это что у тебя за такой серьезный дядя?

– Не узнала? – удивился я. – Тот, кто объяснил мне, что нынешний путь к звездам ведет через многолетнее заключение... Астронавтика пахнет тюрьмой! Даже к Марсу надо лететь полгода, а это в такой тесной капсуле, что и тюремная камера покажется королевским залом. До Плутона – девять лет, а до звезд... до звезд – столетия.

Она вошла на кухню, внимательная и настороженная.

– И что? Ты это знал и раньше.

– И мирился, – согласился я. – Вернее, был готов. А теперь вот сам уверовал, что единственный реальный путь попасть к звездам – сингулярность. Когда и годы ничего не значат при бессмертии, и скорости как минимум равны скорости света. Это для начала.

Она спросила недоверчиво:

– То есть как это уверовал?

– Габриэлла, – напомнил я, – мы же говорили о трансчеловечестве, о сингулярности, о близком Переходе...