Я - миликилос
Шрифт:
– Да, это укорочение, - неопределенно ответил я.
– Скажите, укороченный человек чем-нибудь отличается от нас? Небольшой чернявый репортер в очках немного заикался.
– Абсолютно ничем. Просто он немного поменьше...
– Я начал обретать уверенность.
– А этот взрыв восторга, который мы наблюдали, был вызван улучшением самочувствия?
– Разумеется! Чем меньше организм, тем меньше потребности, отсюда и улучшение самочувствия.
И где они углядели восторг, хотел бы я знать!
Больше они ни о чем меня не спрашивали, так как мы опустились на гелиодром. Выходя из гелиоптера, я услышал отрывок сообщения:
"...восторг укороченных людей не поддается описанию. Они радуются своему росту, - сказал нам проектировщик Дам, специалист "Космолета" по вопросам миниатюризации.
– "Космолет" свершил великое, историческое открытие, достойное нашей эры, эры миниатюризации. В эпоху, когда каждый предмет, каждый автомат становится все меньше, человек также должен пересмотреть свое отношение к собственному росту. Будущее принадлежит миниатюризованным - именно миниатюризованные люди полетят к звездам".
Я шагал по плитам гелиодрома, и все расступались передо мной. Образовавшийся таким образом живой коридор вел к двери кабинета директора "Космолета". Я хотел как-нибудь улизнуть, добраться до ближайшего гелиоптера и улететь домой, однако стоило мне свернуть с назначенного маршрута, как из толпы выбежал молодой человек, поддержал меня и отвел на середину прохода. Сверкнуло несколько вспышек, а на лицах стоявших поблизости людей отразилось беспокойство.
– Ему нехорошо?
– послышалось в толпе.
– Это от переутомления, - ответил кто-то приглушенным басом.
Больше я не пытался сбежать.
Кабинет директора был переполнен.
– Дорогой коллега!
– Директор сделал шаг мне навстречу.
– Я восхищен вашим успехом. Это успех всей нашей организации.
– Последнюю фразу он произнес громко, чтобы ее слышали в кабинете все.
– Но, господин директор...
– Нет, нет, коллега! Примите мои сердечнейшие поздравления.
Потом я пожимал десятки рук. Все наперебой говорили, что гордятся мною, что это достижение космического масштаба. Я уже перестал слушать, когда кто-то задал вопрос:
– Почему вы вели свою работу втайне?
Я не нашелся, что ответить. Так я и знал, что кто-нибудь наконец задаст вопрос, на который придется отвечать конкретно. Я лихорадочно искал какой-нибудь правдоподобный ответ. У меня мелькнула было мысль признаться, что все это ошибка и недоразумение. Но нет. После этого Годья наверняка не захочет со мной разговаривать! А этого я допустить не мог. Вдруг меня осенило. Как можно более таинственным жестом я указал на директора.
– Об этом спросите у него, - добавил я столь же таинственно.
Я успел заметить, что несколько репортеров кинулись к директору, и с ехидным удовлетворением подумал, что теперь настала его очередь выкручиваться и придумывать правдоподобные ответы.
Я уже успел ответить репортерам, сколько раз в день ем, пользуюсь ли в работе универкосмической энциклопедией, когда мне лучше работается - утром или вечером, а также что я думаю о целесообразности первой звездной экспедиции (по-моему, сказал я, она весьма целесообразна), когда из толпы вышел тощий блондин и, благоговейно глядя на меня светло-голубыми глазами, спросил:
– По-вашему, профессор, миниатюризация должна охватить все человечество?
– Да, - ответил я не задумываясь. ("Профессор" - такая мелочь, что ради исправления ошибки не стоило смущать молодого человека.)
– А почему вы, профессор, до сих пор еще не миниатюризовались?
Я опешил. Что ему ответить?
– В самом деле - почему? Вот в чем вопрос!
– сказал я на всякий случай, чтобы выиграть время.
Охотнее всего я бы удалился, но юноша вопросительно смотрел на меня.
– Это станет ясно впоследствии, - сообщил я решительным тоном и вдруг понял, что он мне не верит.
Он было отвернулся, но мне показалось, что в его взгляде мелькнула тень подозрения.
– Не все проблемы еще разрешены полностью, - добавил я и в тот же момент сообразил, что ляпнул глупость.
– Значит, первые миниатюризованные люди всего-навсего подопытные кролики?
– оживился блондин.
– Ни в коем случае!
– пожал я плечами.
– Какие еще подопытные кролики?
– заинтересовался стоящий рядом репортер.
– Ну, те, укороченные, - объяснил юноша.
На лице репортера появилось плотоядное выражение.
– Нельзя ли поподробнее?
– обратился он ко мне.
– Право, не могу. Я не знаю, о чем говорит этот молодой человек...
Я отошел, но краем глаза заметил, что репортер о чем-то оживленно разговаривает с юношей.
Я стал знаменитостью. Дома меня ожидали знакомые и репортеры. Впрочем, репортеров было больше, хотя и среди знакомых я заметил лица, которых не видел много лет.
Годья сияла, отвечая то одному, то другому, как я работаю, отдыхаю, какими видами спорта увлекаюсь и почему. При этом она так настойчиво подчеркивала свою роль в моей жизни, что всем становилось очевидно, что без нее я до сих пор копался бы в песочнице и, уж наверное, не кончил бы даже начальной школы. Она не здороваясь кинулась мне на шею и прильнула ко мне поцелуем, достаточно долгим для того, чтобы все репортеры успели сделать видеоснимки.
На следующий день я любовался ими на экране видеотрона и по земному и по межпланетному каналу. "Семейная жизнь великого ученого", - так звучал комментарий. Все наперебой восхищались удачным экспериментом "Космолета". И только одна телегазетенка в статье "Недозволенный эксперимент" приводила мой ответ на вопрос юноши, который спросил, почему я сам до сих пор не миниатюризовался.