Шрифт:
Я хочу, чтобы…
Вечер
В зеркале отражалось лицо человеческой девушки: кожа благородного цвета слоновой кости, тёмные чарующие глаза, высокие скулы, правильной формы нос, манящие губы…
Я пожелала не видеть, и девушка в зеркале взмахнула пушистыми ресницами, закрывая глаза.
О, Аллат!..
– Что ты наделал, колдун? – тихо, почти шёпотом произнесла я. А хотелось кричать – так, чтобы весь мир содрогнулся от моего плача. – Что ты со мной сделал?!
В зеркале появилось ещё одно отражение: высокого, намного выше девушки, мужчины, темнокожего, с короткими вьющимися волосами – завитки красиво падали на лоб. Раньше мне понравились бы такие волосы и такой лоб. А ещё жгучие, хищные глаза.
Сейчас же девушка в зеркале сморщила носик от отвращения.
– Ну что же ты, Амани? – протянул мужчина низким, бархатным голосом. Точно крадущийся в низовьях Джуманы, что за Великим морем, леопард, высматривающий жертву.
– Неужели тебе не нравится это тело? Ты прекрасна, моя хумай (Хумай – птица удачи, исполняющая желания. Здесь и далее прим. автора).
– Я не твоя!
– Ну почему же? – улыбнулся мужчина. Тонкие холёные пальцы пробежались по тёмным гладким волосам девушки, подцепили прядь. – Ты моя. Вся.
Лицо девушки исказилось.
– Не смей! – проскрипела я, пытаясь вернуть родной голос, а не эти певучие, человеческие оттенки. – Отпусти меня!
Пальцы с волос перебрались на шею, щёки. Девушка в зеркале замерла, дрожа, во взгляде появилась мольба. И лишь глубоко, далеко за ней – откуда выглядывала настоящая я – горела ярость.
– Ну уж нет, хумай, - рассмеялся мужчина, лаская нежную кожу, и я ярко чувствовала его прикосновения – они обжигали. Сквозь ярость и мольбу пробилось удивление: обычно обжигаю я. – Мне совсем не нравится, что ты исполняешь чужие желания. А должна – только мои.
– Это желание я не могу исполнить, - откликнулась я.
– Можешь, - шепнул мне на ухо мужчина. – Можешь, Амани. Гляди, - он мягко повернул меня за подбородок, заставляя смотреть в сторону окна. – Скоро солнце сядет. Ночью, когда твоё превращение закончится, я овладею этим телом. И тогда ты, хумай, будешь петь только для меня.
У девушки в зеркале задрожали губы.
– Нет, - севшим, совсем не моим – человеческим – голосом выдохнула я. – Нет…
Мужчина улыбнулся, убирая руки, отступая.
– Да, - и добавил, тягуче, бархатно: – Увидимся ночью, моя хумай.
В повисшей тишине стук засова прозвучал громом, и я содрогнулась.
В тёмных прекрасных глазах отражения яркими сгустками пламени горело отчаяние.
***
– О, сайеда (сайеда – госпожа, сайед – господин), что вы делаете?!
Не выпуская из рук острый осколок, я обернулась.
Ифрит (Ифрит – джины, живущие под землёй и чаще всего появляющиеся в виде огня) в облике девушки-служанки подбежала ко мне, лепеча:
– Сайеда, вы поранились!
Я фыркнула, снова переведя взгляд на алую тонкую полоску. Раненый палец запульсировал, когда ифрит приложила к нему остро пахнущую лекарством повязку.
– Зачем же так, сайеда? – укоризненно вздохнула служанка.
– Действительно! – отозвалась я. – Всего-то какой-то человечишка поймал меня в клетку. Что тут такого…
Ифрит подняла голову, и я осеклась. На открытой золотистой груди служанки горела печать подчинения.
– Ваша клетка быстро разрушится, сайеда, - тихо отозвалась ифрит. – Человеческие тела так… смертны.
Я покосилась на её печать и промолчала. Что какая-то жалкая сотня лет (в лучшем случае) против её тысячелетия?
Ифрит молча поклонилась и принялась убирать осколки зеркала.
– Я бы могла освободить тебя, - задумчиво произнесла я. – Пока я человек… Но колдун не даст мне это сделать… Отсюда можно сбежать?
Загоревшаяся в глазах девушки надежда погасла.
– Нет, сайеда.
Я недоверчиво нахмурилась.
– Совсем? Никаких потайных ходов, ничего? Люди же это любят.
Ифрит покачала головой. И грустно произнесла, указывая на окно.
– Гули. (Гули – оборотни, живущие в пустыне, чаще всего женского пола)
– Гули? – изумилась я. – Какие-то гули могут помешать ифри…?
– Посмотрите сами, сайеда, - перебила девушка, возвращаясь к уборке.
Теряясь в догадках, я подошла к окну. Что же там за гули… О, Иблис!
– Понимаете, сайеда, - девушка-ифрит мгновенно оказалась рядом, грустно глянула вниз. – Когтями они рвут нашу сущность, а волшебный ошейник развоплощает навсегда.
Я молча кивнула. Да, то, что гуляло внизу, гулями можно было назвать лишь с очень большой натяжкой. Тело полуженщины-полукошки, лоснящаяся гладкая шерсть, громадные саблевидные клыки…
Одна из тварей, заметив мой взгляд, подняла голову и, зарычав, прыгнула на стену башни. Я отшатнулась.
– Не бойтесь, сайеда, - улыбнулась ифрит. – Здесь вы в безопасности. Но не советую выходить во двор.
Да уж.
– А вы… тоже не выходите? – пытаясь унять стучащее сердце, выдохнула я.
Грустная улыбка исчезла. Ифрит опустила голову.
– Дворец большой, сайеда. А к воротам подойти может только сайед.
Я тихо выругалась. Ифрит робко коснулась моего плеча и тут же отпрянула.
– Крепитесь, сайеда.
Ага. Всего-то сотня лет рабства у какого-то чернокнижника.
– Отсюда нельзя бежать, - тихо произнесла напоследок ифрит. – Никак. Пожалуйста, сайеда, не пытайтесь.
Я сжала кулаки и глубоко вдохнула.
Нельзя, да?
***
Я стояла у окна, наблюдая, как мягкие сиреневые сумерки окутывают землю. Солнце давно утонуло за горизонтом, и месяц-Вадд, подстёгивая серебряных быков, понёсся по чёрно-синей дороге неба между мерцающих алмазов-звёзд.