Чтение онлайн

Я пробыла в реанимации неделю. Чётко осознавала, что происходит вокруг, но не было желания реагировать на внешние раздражители. Зачем? Желала лежать в тишине вечно. Не хотелось ни есть, ни пить, не было эмоций. Словно вместо меня на белоснежных больничных простынях лежало чужое тело, а я равнодушно наблюдала за всем происходящим со стороны. Тяжёлое шоковое состояние. Неизвестно, сколько ещё я пробыла бы овощем, если бы не уловка докторов. Встревоженные тем, что мой организм не реагирует практически ни на что, врачи решили применить всё тот же шок.

Как-то утром, открыв глаза, я увидела вокруг несколько мужчин-врачей. Доктора стояли молча, внимательно разглядывая меня.

– Какая милая девочка, – произнёс один из них.

– Да… – протянул другой, – когда вырастет, будет красавицей…

Равнодушно отвела глаза. Вдруг, инстинктивно опустив взгляд на своё тело, поняла, что лежу абсолютно голая перед мужчинами! Осознание пронзило током. Молниеносно натянув одеяло по самые глаза, испуганно уставилась на врачей. В душе вспыхнула красная лампочка стыда и ужаса, я ощутила, что заливаюсь жарким румянцем. Зажмурилась в страхе.

– А вы, Сергей Иванович, говорите, никаких эмоций нет. Нормальная девочка с хорошей реакцией, – будничным голосом произнёс один из них. – Думаю, психиатрическая помощь не требуется. Переводите в обычную палату, – добавил он. Потрепав меня по голове, направился к выходу.

С этого момента началось моё выздоровление. Проснулся интерес к жизни, появился аппетит, стала общаться с окружающими людьми. После реанимации обычная палата показалась раем, даже несмотря на то, что из-за травмы позвоночника я была прикована к кровати на ближайшие три месяца. Несмотря на всю начитанность, я была обычным ребёнком, не понимающим, насколько это серьёзно. К счастью, спинной мозг не был повреждён, садиться, принимать пищу я могла самостоятельно. Единственное ограничение – запрет вставать и ходить.

Первое, что заинтересовало меня после возвращения ниоткуда, – судьба родителей. Доктора лгали долгое время, говоря, что папа и мама живы, но пока не могут навестить меня… Я поверила. Наверное, больше потому, что хотелось в это верить. Ведь видела: на все мои расспросы о родителях взрослые отводили глаза и тон их голосов становился фальшивым. А сделала из этого один вывод: травмы родителей намного серьёзнее моих. Между тем молодой организм быстро восстанавливался. Прогнозы врачей были очень оптимистичны.

Однообразные серые будни не смогли убить надежду на лучшее. Я терпеливо ждала вестей от родителей, вера в то, что мы выздоровеем и будем, как прежде, счастливой семьёй, крепла вместе с организмом. Два месяца я была прикована к постели. Всё это время изо дня в день засыпала с мыслями о родителях и просыпалась с ними. В первые дни недоумевала, почему же они не идут навестить меня, потом глупо, по-детски обижалась. Затем, осознав, что родители травмированы больше меня, погрузилась в ожидание. Вера. Надежда. Скучные больничные стены, выкрашенные в унылый зелёный цвет панели… Тусклая лампа над головой. Ожидание. Но проходил день за днём, а родители не появлялись. Навещали лишь активисты из школы, соседка, тётя Жанна, иногда забегала. Все приходившие участливо спрашивали, есть ли ещё родные, кроме папы и мамы. Никого, кроме тёти Лиды, я вспомнить не смогла, но и она появилась нескоро. Жалость в глазах навещавших людей приводила в непонимание и ярость. В такие моменты я казалась себе ущербным существом.

Декабрьским солнечным днём в палату вошли двое: главный врач больницы Иван Робертович и какая-то женщина. В глазах главврача смешались жалость и решительность.

– Добрый день, Ангелина! Как ты себя чувствуешь? – ласково спросил Иван Робертович.

– Хорошо, – бодро сообщила я. Почему-то показалось, что сейчас услышу новости о родителях, надежда вспыхнула в душе с новой силой.

– Познакомься, это Ирина Олеговна, она из органов опеки. – Доктор вопросительно посмотрел на женщину.

– Ангелиночка, девочка моя. – Незнакомка присела на край кровати. Погладила меня по голове. Прикосновение чужого человека вызвало острую неприязнь. Слегка отдёрнув голову, я посмотрела на женщину с вызовом. Та убрала руку, осознав оплошность, и мягко заговорила:

– Милая… Ангелина. Дело вот в чём. Мы не хотели говорить раньше, ты была в тяжёлом состоянии, но сейчас время пришло. – Она помялась. – Ты ведь совсем уже взрослая, Ангелина… Тогда, в аварии, когда машина вылетела с шоссе и перевернулась, твои родители… Они…

– Что? – вскрикнула я, уже зная, что услышу в ответ, и отчаянно пытаясь оттянуть этот момент.

– Они погибли, Ангелина. Прими наши соболезнования… Ты должна быть сильной, девочка. Прости нас за то, что лгали тебе…

Я лежала, пытаясь осознать эти жестокие слова. Мамы и папы больше нет. Яркий солнечный свет, бивший в окно, померк. Стало темно, сумерки опустились среди белого дня. Скучные стены палаты окутались туманной дымкой. Мир рухнул. Не было больше нас. Осталась одна я. Одна в целом мире.

Плакала ли я? Нет. Горе ушло глубоко в душу, отравляя её изнутри. Казалось, в этот солнечный день я умерла сама. В один миг закончилось детство. Сразу после больницы, повзрослевшую, молчаливую, меня отправили в санаторий. Предполагалось, видимо, что свежий воздух, правильное питание и процедуры исцелят. Так и произошло, юный организм быстро окреп и восстановился. Ходить приходилось в специальном корсете, поддерживающем позвоночник. Но после трёх месяцев заточения на больничной койке возможность передвигаться самостоятельно казалась настоящим счастьем.

Физически я стремительно приходила в норму, морально… Замкнулась в себе. Тогда не было детских психологов, которые могли бы помочь. А если и были, кому нужна была круглая сирота? По ночам я мучилась от неприятных ощущений. Казалось, разламывались на части все внутренности, и при этом не было явной боли. Возможно, это болела израненная кровоточащая душа. Бессонница с тех пор стала постоянным спутником. Если всё же удавалось заснуть, являлся страшный сон. Густой туман, дорога. Визг тормозов и мамин крик… Просыпаясь по ночам от собственных воплей ужаса, долго потом не могла заснуть. Медсестры, дежурившие по ночам, возненавидели меня. Такого беспокойного ребёнка у них ещё не было. Наверное, им казалось, что я кричу по ночам специально, пытаясь как-то привлечь внимание. Лёгкие успокоительные, которые мне давали перед сном, помогали ненадолго, а более тяжёлые прописывать остерегались.