Чтение онлайн

Под действием жары закостеневшие, сложенные на груди руки покойника разошлись, поднялись, точно обнимая воздух. Тело, медленно изгибаясь в позвоночнике, приподнялось с ложа... Спустя мгновение густой дым скрыл все из виду, но из тысяч грудей вырвался один огромный вздох:

– Товарищи! Август воскресает! Сходит с костра!

– Нет, – кричали другие в исступлении, – возносится на небо! В лоно Геркулеса...

Огонь ревел, как буря. В воющем пламени, в клубах черного дыма гений императора возносился на небеса, к цезарям, к Антонинам. Золотые капельки расплавленных листков лавра капали, испарялись. И вот опаленный орел, разбив наконец тесную клетку, с клекотом взлетел в лазурь над изумленными легионами.

Виргилиан поспешно заносил на навощенную табличку описание церемонии, разговоры присутствующих, написал о притворной слезе Макрина, о том, как пели трубы.

Здоровье Делии ухудшалось с каждым днем. По вечерам щеки ее пылали румянцем, как это бывает у людей больных лихорадкой, и глаза подозрительно блестели. По вечерам она оживала, смеялась, даже пробовала играть на арфе, но быстро уставала, падала на ложе и жаловалась:

– Как я устала, Аврелий!

Иногда странная слабость овладевала ею. Руки ее похудели. В конце концов Виргилиан позвал врача. Явился Ксенофонт, огромного роста человек с мокрыми губами в зарослях всклокоченной черной бороды, слегка попахивающий чесноком. Приложив ухо к спине Делии, он слушал какие-то процессы, известные только врачу. Пощупав пульс и осмотрев горло, он заявил, что большой опасности нет, но что надо пройти курс молочного леченья, лучше всего где-нибудь около Неаполя, где такие замечательные пастбища. Виргилиану пришла тогда в голову мысль, что неплохо, в самом деле, отправиться с Делией в Ольвиум, к своим пенатам, где он не бывал со смерти отца. Там, среди прекрасной природы Кампаньи, бедная Делия могла бы отдохнуть от римской сутолоки; подышать свежим воздухом. Да и самому Виргилиану захотелось тишины и покоя. Столько было прожито и пережито за последние три года: короткий, но мучительный роман с Соэмией, александрийская резня, свидетелем которой ему пришлось быть, события в Эдессе. Многое другое.

В Ольвиуме жил и охранял пенаты Нумерий, старик вольноотпущенник, который раза три в год посылал ему письменные отчеты, немного денег за проданные оливки и вино и всякий раз настоятельно просил господина посетить отцовское наследство, потому что дом пришел в ветхость и требовал ремонта, а сад и виноградник были в крайнем запустении. Но Виргилиан каждый год откладывал поездку. И только теперь он послал Теофраста и еще одного раба привести все в порядок и приготовить дом к приезду господина с подругой.

Делия улыбнулась, когда он впервые заговорил о поездке в Кампанью. Ей было бы приятно посмотреть на те места, где прошло детство Виргилиана.

– Неужели и ты был маленьким, цеплялся за столу матери? – смеялась она.

– Ольвиум прелестный уголок. Владение называется так по роще оливковых деревьев, посвященных богине. Дом стоит среди виноградников на покатых холмах. Сколько там солнца! Какой воздух! Море не настолько близко, чтобы слышен был запах рыбы, но можно наслаждаться сладостным видом на корабли, что везут из Сицилии в Рим пшеницу и шерсть. Конечно, все в запустении, но Теофраст приведет дом в надлежащий вид. Нам будет хорошо там. И скоро сбор винограда...

Присутствовавший при разговоре Цецилий, зашедший навестить приятеля, задыхаясь после высокой лестницы квинтиллиановского дома, сказал:

– Тебе, Делия, надо отправиться в Александрию. Теперь там живет Филоктет, ученик Аретея. Он с большим успехом излечивает легкие.

– Просто Делии надо немного отдохнуть. Мы поедем в Кумы, и ты снова будешь здорова, – вмешался Виргилиан.

– Нет, Кумы не помогут. Посмотрите на меня! А я ведь погибал от чахотки. Филоктет спас меня от смерти...

Виргилиан делал ему знаки, чтобы он замолчал, не расстраивал Делию, уже смотревшую широко открытыми глазами на африканца, но Цецилий ничего не видел и продолжал распространяться о подробностях чудесного исцеления от чахотки.

Спустя несколько дней после этого разговора они пустились в путь по Латинской дороге. Ночью миновали Тускулум. Останавливались в Ферентинуме, где посмеялись над вывеской мясника, на которой, должно быть, какой-то бродячий ритор начертал стих из Виргилия:

«Пока тенистые вершины гор будут давать убежище дичи, а звезды вращаться вокруг полюса, до тех пор сохранятся твое имя и слава».

– Великолепно! Замечательно! – не мог успокоиться Виргилиан.

Владелец лавки, краснорожий, пахнущий мясом, упершись в бока огромными кулаками, с гордостью заявил:

– За эту вывеску я дал каплуна и кролика.

– «А звезды вращаться вокруг полюса»... – хохотал Виргилиан. – Делия, это прелестно, а еще говорят, что поэзия бесплодна.

Путешествие продолжалось без больших приключений, без нападений разбойников и поломанных в пути колес. В Казилинуме свернули в Кумы, в сладостную для души страну Кампанью.

Делия, которую совсем растрясло в дороге, жаловалась:

– Когда же мы приедем? Я не рада, что покинула Рим.

Но поездка, если не говорить о неудобной повозке, понравилась Делии. На остановках, в харчевнях, благодаря щедрости Виргилиана, их встречали и провожали с низкими поклонами. Приятно было смотреть на волнистые линии холмов благословенной Италии, слушать, как журчат сельские ручейки, любоваться, как в тихих рощах белеют сельские храмы, как стада овец и волов пасутся на мирных пастбищах. Виргилиан захватил с собой путеводитель, составленный неким Маврицием, где были отмечены расстояния между остановками и их названия по имени таверн, достопримечательности, целебные источники, особенно почитаемые храмы, священные рощи.

И вот потянулись поля Кампаньи, безлюдные, эластичные, уже овеянные морским воздухом. Иногда на дороге попадалась пара волов, запряженных в неуклюжий воз на двух примитивных колесах без спиц, скрипучих, как сирийская флейта; поселяне в широкополых соломенных или войлочных шляпах; мальчик с ослом; стадо курчавых овец, у которого стоял, опираясь на посох, старец пастух в овечьей шкуре и глядел на проезжавшую повозку с незнакомыми людьми. Нельзя было без волнения смотреть на виноградники, древние, как Посейдония, в классическом порядке покрывавшие залитые солнцем холмы.

Наконец показались знакомые места. Слезы, невольные слезы затуманили зрение Виргилиану. Все было, как двадцать лет тому назад, та же тишина, та же божественная прелесть. Счастлив человек, родившийся среди этих пейзажей, под этим солнцем, вскормленный и вспоенный соком этих лоз!

Он схватил Делию за руку:

– Смотри, Делия! Вон в той роще, в орешнике, я бегал с собакой за зайцами. Как смешно мелькали в траве заячьи хвостики! Как прыгала собака! А на той горке, у каменной ограды, виноград созревал раньше, чем в других местах, и мы ходили собирать его в плетеную корзину. Отец поднимал высоко первую гроздь, любовался ею и воздавал хвалу Либеру, покровителю лоз. Смотри, дорогая, вот за оливковыми деревьями виднеется крыша дома, а вот и Теофраст.