Чтение онлайн

и протянул его сберегателю праха святого Али-Шахимардана.

Стоявший рядом с Мияном Кудратом шейх Махсум, даже не взглянув на главного шейха, взял мешочек с деньгами и сунул его к себе в карман.

...Спустившись с горы Букан в кишлак Шахимардан и расположившись на отдых и ночлег во дворе чайханы, в которой он с сыном провел предыдущую ночь, почтенный ибн Ямин, лекарь

табиб из Коканда, узнал вечером, что карлик дервиш, главный виновник смерти сына Мебувы, тоже умер в тот день от сердечного приступа наверху, на скале, под стенами священного мазара - гробницы святого Али-Шахимардана.

Глава вторая

СЫН ЛЕКАРЯ И ДОЧЬ БАЯ

1

До 1866 года Коканд был столицей Кокандского ханства.

Возникший на пересечении древних торговых путей, город в течение многих веков славился изделиями своих ремесленников - кожевенников, гончаров, медников, ткачей, сапожников, кузнецов.

После основания нового административного центра Ферганской долины города Скобелева железная дорога связала Коканд с Россией. И сразу же бывшая ханская столица превратилась в крупнейший перевалочный пункт оптовой торговли хлопком. Появились первые хлопкоочистительные заводы, маслобойные и мыловаренные фабрики, начались разработки небольших месторождений угля и нефти. Складывались первые миллионные состояния. В финансовых кругах приобретали известность имена Рузи Ахунбая и Ахмадбека Тимербекова. Бывший торговец сушеным урюком Миригулишанбай вошел в число пайщиков иранской кампании. А знаменитый Миркамилбай Муминбаев из Андижана, хозяин несчетных конских табунов и овечьих отар, превратясь из простого степного бая в скотопромышленника, вел свои дела уже в партнерстве со многими лучшими торговыми домами России.

В самом Коканде год от года крепли хлопковые фирмы Потеляхова и Вадяева. Но быстрее всех увеличивал обороты своего хлопкоочистительного завода широко известный в городе потомственный землевладелец Садыкджан-байвачча. Капиталы его росли, как говорится, не по дням, а по часам. Сосредоточив контроль за выращиванием, обработкой и вывозом хлопка по железной дороге во внутренние районы России, Садыкджанбайвачча в течение нескольких лет стал наиболее заметной фигурой среди новой кокандской торгово-промышленной знати.

Владея большим количеством магазинов, он активно вкладывал деньги и в строительство новых зданий. Фактически ему принадлежали самые красивые дома, воздвигнутые в городе в последние годы, - гостиницы "Лондон", "Аполлон", "Декаденс"

и двухэтажная гостиница при вокзале, в которых останавливались и подолгу жили, пользуясь неожиданным комфортом, постоянно наезжавшие в Коканд купцы, маклеры, коммивояжеры, подрядчики, коммерсанты, представители кредитных обществ и прочие деловые люди, неиссякаемым потоком устремившиеся в район нового хлопкового рынка после прокладки сюда железной дороги.

Устав от дневных забот, приезжие деловые люди и по вечерам могли вкусить от щедрот Садыкджана-байваччи. В ресторанах при гостиницах играли оркестры, пели шансонетки. По оживленной улице Розенбах раскатывали лихачи. Подгулявшие седоки могли не опасаться оказаться с пьяных глаз в каком-нибудь пугающем своей неизвестностью и таинственностью мусульманском квартале. Четыреста сорок городовых и четыре пристава под сильной рукой и недреманным оком полицмейстера Медынского были надежным продолжением комфорта и негласного гостеприимства Садыкджана-байваччи, обеспечивая деловым визитерам личную безопасность и полное соблюдение всех коммерческих интересов.

Успехи Садыкджана-байваччи не давали покоя духовным лицам из кокандского управления мусульманских школ - медресе. Втолковывая мудрость корана будущим муллам и мударрисам, духовники не забывали и о том, что управлению принадлежит в городе триста шестьдесят лавок, предлагавших покупателям дары вакуфных (монастырских) земель. Новые веяния и конкуренция требовали от служителей религии изощренности и сноровки каждая лавка сдавалась в отдельную аренду, составлявшую полторы тысячи рублей в год. Полумиллионный доход от торговли духовные лица вкладывали в содержание главных медресе. Для вдумчивого и глубокого изучения корана каждым учащимся при медресе существовали худжры, отдельные комнаты-кельи. Количество их непрерывно увеличивалось, к старым все время пристраивали новые, так как росло число желающих поступить в медресе. В основном это были сыновья хлопковых скоробогатеев - наем и содержание худжры стоили немалых средств.

Хамзе исполнилось одиннадцать лет. Он уже бойко читал персидские и арабские книги. Грамоте его выучил отец.

Дела ибн Ямина стали поправляться. Общее оживление жизни в городе сказалось, как это было ни странно, и на его клиентуре: люди спешили жить, торговать, заключать сделки, люди нервничали, переживали, пили много вина, обильно угощали друг друга при деловых встречах, люди чаще болели. А докторов в городе почти не было, и люди шли к табибу-лекарю, надеясь на целебные свойства его трав и пилюль.

Завелись кое-какие денежки у Хакима-лекаря. В квартале Тарокчилик он купил дом, напротив бани, с внешним и внутренним двориками, с хорошим цветником. (Пожертвования святому Али, как видно, были не напрасны.)

Этот цветник особенно полюбился одиннадцатилетнему Хамзе. С книжкой в руках он часами просиживал здесь. Прочтет несколько страниц, оторвется и долго-долго смотрит на нежные, причудливые лепестки растений, вдыхая их аромат, на трудолюбиво жужжащих пчел, перелетающих с грядки на грядку и старательно ползающих, перебирая мохнатыми лапками по тычинкам и пестикам, на бабочек и стрекоз, неутомимо выполнявших свою вечную работу обновления зеленого цветочного мира.

В такие минуты на лице Хамзы появлялось рассеянное, мечтательное выражение. Мысли уносились далеко, и если в руках у него оказывалась книга стихов-газелей какого-нибудь персидского или арабского поэта, он и сам пробовал, подражая автору, сочинять бейт-двустишие... О пчелах, стрекозах и бабочках, например; или о красоте цветов и быстром полете птицы; о близкой белизне облаков и далекой синеве неба; о непонятном и странном чувстве приобщенности ко всему живому; о необъятности мира, печально волнующего своим неощутимым дыханием струны сердца...

Иногда в таком состоянии его заставал отец. Ибн Ямин приходил в цветник почитать вместе с сыном религиозную книгу и научить его толковать наиболее трудные для понимания страницы. Но все чаще и чаще он отмечал про себя, что Хамза предпочитает газели божественной литературе. Это настораживало набожного Хаким-табиба. Но Хамза был послушным сыном, и стоило отцу лишь напомнить о долге каждого мусульманина перед своей верой, как он тут же откладывал в сторону стихи и принимался за чтение духовных сочинений. Причем почти ни одно из них ему не нужно было дополнительно объяснять каждый раз Хамза сам предлагал отцу свое, хотя и несколько вольное, условное, с поэтическими отклонениями истолкование трудных мест.