Чтение онлайн

Вороной взял с места, они вылетели на Кузнецкий мост и поехали вверх.

— Я полагал, мы в Петровский парк, — несколько недоуменно проговорил Нольде.

— Успеется, — как-то странно ответил Евгений.

Они почему-то свернули налево, и, вдруг вильнув, пролетка влетела в широко раскрытые ворота на Лубянке…

— Ч-что это? — поднявшись с места, закричал Нольде.

Но Евгений холодно ответил:

— Не делайте шуму, господин Тикунов!

В голове у Нольде помутилось, потому что он ясно увидел, как двое вооруженных людей задвигали массивный засов на воротах… А Евгений? Евгения не было, как ветром сдуло.

— Вылезайте. Приехали. — Человек в черной коже держал Нольде за руки железными пальцами.

В ту ночь, когда Белла выбежала из Лубянского пассажа навстречу машине Загорского, у нее не было никакого оружия. Да и к чему бы оно ей? В ту ночь она металась по улицам, рискуя нарваться на патруль. Впрочем, у нее осталось удостоверение. Хотя она давно уже бросила службу, жила кое-как, случайной работой, но удостоверение не сдала. На всякий случай.

Та ночь словно жирной чертой подытожила все прожитое. Итог получался жалкий: бездарная мелодрама, нелепое кривлянье плясуна на веревочке — вот чем была ее жизнь. Мать ханжа была страшная: генеральская вдова, богомолка. Затаскала по монастырям и Беллу. Все было нелепо, начиная с имени: хотя бы лермонтовская Бэла! Так нет же, именно Белла — через два «л». В пансионе — скопище дерганых, ничтожных созданий, общающихся между собой на каком-то птичьем языке — одни уменьшительные слова и восклицания!

Белла жила в мечтах: то видела себя Орлеанской девой, то Софьей Перовской. Потом — революция. Мать быстренько собралась в Париж: там родня, там «свой круг». Почему Белла не поехала? Почему сбежала от матери? Как раз в это время она воображала себя героиней революции… В общем, осталась. Вот здесь ее и подхватили под «черные знамена» длинноволосые анархисты.

В «Союзе анархистской молодежи» по крайней мере было весело. Белла участвовала в налетах на кассы советских учреждений: таким путем добывались средства. Это, конечно, было некоторое отклонение от идеалов ее юности, но — не та эпоха, не те идеалы!

Впрочем, Белла не очень прочно утвердилась на новых позициях: то бросалась «замаливать грехи», то соблазнялась славой гулявшей в лесах Украины «атаманши» Маруси. Все у нее было путаное, дерганое, никчемное…

Когда на ее горизонте появился Черепок, он сумел ей внушить, что «надо умножать силы», что эсеры будут бороться вместе с «анархистами подполья» против Советской власти. Он не посвящал ее в свои конкретные планы, но Белле почуялось дело, настоящее дело, которое пахло порохом и кровью. Разве она не мечтала о таком именно деле? Не готова была к жертве?

И вдруг все круто переменилось. Она стала видеть то, что не замечала раньше. Настойчиво и жестоко кто-то словно показывал ей изнанку того «дела», которому она готова была отдать жизнь. Люди, говорившие о своем «высоком предначертании», охотно «делили портфели» своего будущего «правительства»; втайне каждый мечтал о собственной карьере. Их ненависть к Советской власти была ненавистью несостоявшихся наполеончиков. Белла сама пугалась того, что ей открылось, пугалась своего нового свойства: проникать в глубину замыслов людишек, казавшихся ей еще недавно героями. Это было похоже на ощипывание перьев жар-птицы, после чего она представала постыдно голой и жалкой курицей.

Порвав с Черепком, Белла почувствовала себя опустошенной. Она не жалела о разрыве, но пустота, в которой она оказалась, испугала ее. В эти дни она много бродила по улицам, и взгляд ее подмечал то, что раньше она отбрасывала.

Нет, перестав поклоняться старым богам, Белла не обрела новых. Но однажды в каком-то переулке, в полном одиночестве, она остановилась перед газетным листом, наклеенным на заборе. Она давно не читала газет, не веря им. Но были в том, что она сейчас читала, напрягая зрение в полутьме сумерек, слова не только простые и убедительные, но и грозные. Угроза была обращена к ней… Значит, она просто испугалась? Испугалась не только пустоты, но и кары?..

Страх гнал ее по улицам, она боялась вернуться к себе домой, ей чудилась засада, арест. Незаметно для себя уже поздней ночью она очутилась на Лубянке. Все окна были освещены. Безумная мысль войти, рассказать все, покончить раз навсегда с нелепой, незадавшейся жизнью…

Нет, она не могла решиться! Ноги ее стали ватными, как только она сделала несколько шагов к подъезду… Да и кто станет слушать ее!

Белла спустилась с Лубянской площади вниз. Стал накрапывать дождь, и она укрылась под крышей пассажа, соединявшего Театральный спуск с Пушечной улицей. Здесь было тихо и темно. Дождь прекратился, но ей не хотелось выходить отсюда. Она села на порог какой-то лавки и почувствовала, что ноги ее дрожат от усталости. Кажется, она задремала, и вдруг сильный свет ослепил ее на минуту. Это были фары машины, тормозившей на спуске…

Она тотчас подумала: возвращаются те машины, что стояли у здания ЧК. Вот сейчас кинуться к одной из них, остановить, сказать… Она не знала, что именно скажет. Это было равносильно самоубийству, и пусть! Так, вероятно, бросаются с парапета в реку!

Она выбежала из пассажа в тот миг, когда вторая машина достигла его входа, бросилась к ней… Высокий молодой человек на ходу выскочил из машины. Его движение было таким резким, что он сбил ее с ног. Вероятно, неумышленно. Он стал поднимать ее. Водитель остановил машину. Сидевший рядом с ним что-то сказал. Кажется, спрашивал, что ей нужно. Она точно не разобрала слов, но поняла по интонации. И с ужасом поняла и то, что ни за что, ни за что не сможет ничего сказать этому спокойному, даже как будто участливому, какому-то очень достойному человеку.

«Я обозналась», — слышала она свои собственные слова и еще несколько минут смотрела вслед отъезжающей машине. Она заметила, что у нее сзади не было света, машина словно растворилась в темноте улицы, не оставив ей даже малого огонька.

Когда, уже на рассвете, она добралась до дому, очутилась в своей комнате, ночные страхи показались ей напрасными. Она порвала с Черепком, с анархистами, вообще с политикой… Чего ей бояться? Она хочет просто жить.

Все последующие дни Белла налаживала эту «просто жизнь»: служить, получать паек, читать книги — быть как все. Она как будто выздоравливала после тяжкой болезни, как будто встречала утро после ночи, полной кошмарных видений.