Вызов
Шрифт:
– Фрол, – обратился к дхару поручик, допивая вторую чашку, – вы не могли бы продиктовать мне эпос о Ранхае?
– По-дхарски? – удивился Фрол. – Ну, начало, вроде, помню…
Он на минуту задумался, затем распевно, не торопясь, прочитал: Вах-у дхэн мариба дхори Цхор бахсат Ранхай-гэгхэну Эйсо энна хон-акуна Вапалари айаримэ Ул Ранхай ю-лах эато Глари басх алтэ а-квуми Арва-атур мгхути-цотэ – Только по-русски не смогу, – пожаловался он. – Тебе хорошо, ты в гимназии учился…
– Да бросьте, Фрол! – решительно заявил Ухтомский. – Сможете! Пойдемте!
Они перешли в кабинет. Князь, усадив Фрола в кресло, достал из бумажных залежей чистую общую тетрадь и приготовил карандаш.
– Слышь, – не выдержал дхар, – а зачем тебе?
– А Рангайка чей предок? – усмехнулся Ухтомский. – Это будет почище родовой байки. Попробую потом стихами перевести. Размер легкий, как у «Калевалы» Ну, давайте.
Фрол облегченно вздохнул, закрыл глаза и нерешительно начал: – Ну… Слушай, племя серых дхаров… Песню о воине… начальнике… – Повелителе, – подсказал Ухтомский.
– Ну повелителе Ранхае, великом сыне солнечного леса… Как там, елы… Могучем повелителе звезды и тучи…
– Красиво, – князь быстро водил карандашом по бумаге.
– Дорога… путь Ранхая вечен, его мир, война и работа…
– Деяния, – поправил Виктор, прицокнув языком.
– Деяния, – покорно повторил Фрол, – не подвластны злой ночи…
– Вот это фольклор! – удовлетворенно заметил Ухтомский, покуда дхар переводил дух. – Это вам не «Гуси-лебеди»…
Когда Келюс вернулся домой, работа подходила к концу. Фрол постепенно сам вошел во вкус и время от времени прерывал русскую речь странно звучащими дхарскими словами. Ухтомский легко чертил в тетради строчку за строчкой.
– А, мемуары Принца Дхарского, – заметил Келюс. – Ваше дхарское высочество, как там у нас насчет ужина?
Ухтомский обещал забежать на следующий же день, но так и не появился. В течение нескольких дней Келюса и Фрола никто не тревожил. Мик – и тот пропал. Его матушка сообщила, что Михаил очень занят, причем ее тон не оставлял сомнений, что Плотников-младший действительно занялся наконец чем-то полезным.
Впрочем, Келюсу и Фролу это было на руку. До отъезда дхара требовалось закончить кое-какие дела…
…Вход в катакомбы, откуда их вывели люди полковника Глебова, был теперь забран густой решеткой. Массивный замок выглядел угрожающе, но Фрол, специально заехавший как-то днем взглянуть на него, лишь похмыкал и попросил у Келюса разрешения покопаться в инструментах деда. В свое время Лунин-старший недурно слесарил в свободное от партработы время, и дхар, быстро заполнив сумку всем необходимым, остался доволен.
Они вышли из дому поздно вечером, чтобы иметь побольше времени до рассвета. С полчаса они бродили у Дома на Набережной, поглядывая по сторонам, но все было тихо. Если за ними и следили, то обнаружить это не представлялось возможным.
У решетки, загораживавшей вход, было также спокойно. Келюс стал светить фонариком, а дхар, тихонько насвистывая, занялся замком. Стальной страж явно не оправдал доверия тех, кто его повесил – не прошло и пяти минут, как дхар удовлетворенно хмыкнул и осторожно приоткрыл решетку.
Из подземелья несло холодом и сыростью. Келюса передернуло. Он плотнее запахнулся в специально надетую по этому случаю теплую куртку и осторожно шагнуть вглубь. В ту же секунду услышал – или ему показалось как в глубине темного тоннеля раздался тихий стон. Николай замер.
– Чего там? – торопил его Фрол, заглядывая через плечо в темноту. Пошли быстрей, елы!
– А ну-ка, «Мессинг», – предложил Лунин, освобождая проход, послушай…
Фрол озабоченно прислушался, затем провел по воздуху руками, подумал и решительно заявил: – Никто! Там, Француз, даже кошака бродячего, и того нет. Ручаюсь.
Келюс не стал спорить, и они двинулись вперед, посвечивая фонариком. Вокруг было тихо, только песок шуршал под ногами да слышался все усиливавшийся стук падавших капель воды. Келюс старался ни о чем не думать, но долгий путь в тоннеле сам собой рождал воспоминания…
…Здесь их вели омоновцы, здесь Келюс увидел серый предрассветный сумрак, сменивший чернильную темноту, а здесь уже стояла тьма; тоннель вел все глубже, приближаясь к подземному залу, где Михаил Корф в последний раз смотрел на неровный свет умирающей свечи…
Теперь в зале было пусто, только следы пуль на стенах да неглубокие воронки на полу напоминали о той ночи. Луч фонарика упал туда, где они оставили Корфа и Кору. Там тоже никого не было: тело барона лежало в навек запаянном гробу, а то, что осталось от Тани Корневой – Коры, – как сказал Келюсу следователь, передали ее родным. Внезапно фонарик упал на что-то, тускло блеснувшее в его свете холодной сталью. Егерский нож – трофей барона – лежал там же, где его оставили, незамеченный теми, кто забирал тела.
– Мику отдадим, – решил Келюс, пряча находку. – Все-таки память Они свернули налево и пошли по узкому коридору. Последний раз Келюс был здесь вместе с людьми полковника Глебова, когда шел за скантром. С тех пор здесь ничего не изменилось. То и дело слева и справа в свете фонаря возникали ниши, под ногами шуршали то мелкие камни, то битый кирпич: воздух был все тот же – сырой, затхлый, казалось, наполненный каким-то давним ужасом.
– Сейчас гроб будет, – вспомнил невозмутимый Фрол. – Не боись, Француз, прорвемся.
Луч фонарика выхватил из темноты нишу вместе с черной крышкой, и тут рука Келюса дрогнула: гроб был открыт, крышка сдвинута в сторону, каким-то чудом не упав на землю. Фрол покачал головой, забрал у Келюса фонарик и, посветив, заглянув внутрь.
– Пусто, – Лунин, преодолевая невольный озноб, заглянул следом. Наверное, взломали. Кладоискатели, бином…
Фрол осмотрел края крышки и вновь покачал головой: следов взлома не было. Длинные ржавые болты говорили о том, что крышку попросту вырвали с чудовищной силой. Но ухватиться было не за что: поверхность казалась гладкой.