Чтение онлайн

Он был занят установкой пулемета и проверял его согласованность с орудием.

Услышав, что Шая зовет нас на молитву, он поднял глаза и сказал:

– Ребята, я хочу, чтобы вы знали, с кем вместе выходите на войну. Я атеист.

Но это он говорил давно. До того как мы поднялись на Голаны.

–  Прямой наводкой: огонь!

Я выстрелил. Рони дал задний ход. Страшный удар. Перископ взлетел и сильно ушиб мне глаз.

(Когда я рассказывал про ушиб офицерам, я вдруг снова почувствовал острую боль в глазу. И даже сейчас, по прошествии стольких лет, когда я об этом пишу, боль возвращается.)

Танк трясет. Перископ ударяет снова. На этот раз в плечо. Что происходит?

– Экипаж, нас подбили! Экипаж, выпрыгиваем!
– слышу я через наушники. Внутренняя связь пока работает, внешняя давно отключилась. Это голос Гиди, быстро соображаю я. Он приказывает прыгать, танк подбит. Гиди говорит: прыгать. Я беру с собой "узи" без ремня, который успел прихватить на складе в Ифтахе, перед тем как мы оттуда выступили.

Кладовщик полкового оружейного склада защищал его от нас буквально грудью: он не выдаст оружие, пока не будет заполнена бумага с подробными личными данными. В двух экземплярах. Иначе не пойдет. У него в этом деле достаточный опыт. И никто ему тут не указ, ни сержант, ни офицер. Здесь правила устанавливает он, и только он. Если что-то пропадет, спросят с него, и тогда не помогут никакие объяснения. Война или не война, никто не может его заставить. Он это знает, не первый день в армии.

Солдатская масса напирала на окошко. Все были в сильном напряжении. А он педантично спрашивал стоящего перед ним: "Личный номер, солдат?" - и записывал, светя себе маленьким фонариком. "Эта ручка не пишет. Что за ручки присылают на склад? Есть у кого-нибудь ручка?" Никто не отвечал. Кладовщик в сердцах отшвырнул ее и закрыл окно. Какой-то патрульный офицер пришел на склад за биноклем. Ему в джипе нужен бинокль. Увидел нас и крикнул: "В чем дело? Почему задержка?" Ему объяснили, что кладовщик ушел искать ручку. "Вы что, спятили? Не понимаете, что происходит? Люди там на Голанах гибнут, а вы ищете, чем писать?!" Не ожидая ответа, офицер с силой ударил по ящику с оружием. Ящик раскололся. Десятки смазанных "узи" вывалились и покатились по земле. Солдаты похватали их и побежали назад, к танкам. Ремни для "узи" лежали отдельно, в связке. Кто успел, тот взял.

Гиди крикнул:

–  Наводчик! Трогаемся!

Я схватил "узи". Ремень не успел.

В одной руке у меня "узи", в другой - фляга с водой. Опираясь обоими локтями о крышку командирского люка, я подтянулся и быстро спрыгнул на землю. Знал, что танк может взорваться каждую минуту со всеми снарядами вместе. Увидел снаружи измученного Эли: все утро, без передышки, подавал он снаряды. Лицо напряженное, закопченное, комбинезон пропах потом. В руках фаната. Гиди тоже выпрыгнул.

– Стоп!
– кричу я.
– Где Рони? Он не вылез! Может быть, нарушена связь и он не слышал?

Вокруг нас свистят пули. Я подбегаю к кабине и изо всех сил кричу: "Рони, вылезай!" И он отвечает так тихо: "Не могу. Я заперт. Не могу открыть люк. Твоя пушка мешает".

Все танкисты это знают: когда пушка над люком водителя, он выйти не может. И вползти внутрь не может тоже. Водитель всегда напоминает наводчику, чтобы не забыл сдвинуть пушку. Когда проезжали мост Бнот-Яаков, Рони сказал мне: "Если случится что-нибудь, не забудь про люк". Я взобрался на танк, на свое место. Электрическое поворотное устройство не работало: альтернатор вышел из строя. Когда он нужен, он всегда не работает. Я попытался повернуть ручку. Поддавалась с трудом. Я бил по ней изо всех сил, торопился. Знал, что мы оба сейчас являемся прекрасной мишенью. Все наводчики любят стрелять по танку, который уже подбит. Удобная цель. А уж тот, кто подбил, наверняка выстрелит снова, и сейчас он целится повыше - в башню. По-видимому, приказы у них такие же, как у нас. Ручка немного поддалась. Я спрашиваю: "Рони, теперь ты можешь?" - "Нет, - отвечает он тихо, - продолжай крутить вправо, быстрее". Я стараюсь, но ручка не двигается. Что-то ей мешает. Очень болит рука. Я беру килограммовый молоток, который перед самым выходом из Ифтаха Эли нашел в сумке с инструментами, валявшейся на складе на полу. Я бью молотком. Ни о чем не думаю, только об этой ручке. Она двигается. Двигается. А сейчас - быстрее. "Рони! Ты можешь?" - "Да, - отвечает.
– Почти. Нет, недостаточно. Поверни немного еще".

У меня в руках больше нет сил. Ручка продолжает сопротивляться. Еще раз молотком. И еще раз. "Я вышел!" - кричит Рони.

Я выпрыгиваю. Сейчас мы все четверо вместе. Гиди указывает направление. Туда. Скорее. Бегом. Бежим, пригнувшись, по базальтовым камням, под пулями. Нас увидели. Шпарят из пулеметов. Густой огонь. Над головами летят осколки камней. Я помню: под огнем надо бежать зигзагом, пригнувшись как можно ниже, чтобы мишень - ты!
– стала меньше и трудноразличимой. Так нас учил Вальберг, суровый командир взвода, когда мы тренировались в прыжках с парашютом. Рота была смешанной: йешиботники и ребята из НАХАЛа35. "Я научу вас, что значит быть солдатом. Добьюсь, чтобы это вошло у вас в плоть и кровь. Тот, кто не пробежит как следует личную дистанцию, ночью будет взбираться вверх по холму с носилками. Сейчас вы воспринимаете это как измывательство - и негодуете, говорил Вальберг, - на войне скажете мне спасибо". Кто тогда думал о войне.

Эли опустился на землю. Он совершенно обессилел. Все утро беспрерывно заряжал.

– Я дальше не побегу, - сказал он.
– Если хотите, бегите. Все равно ничего поделать нельзя.

–  Эли, что с тобой?
– спрашивает Рони.
– Беги! Нам надо бежать.

– Эли, вставай, побежим рядом, - говорю я.

Над нами пролетел кусок скалы, отколотый снарядом.
– Мы же почти добежали, Эли! Почти уже там. Эли, давай!

Он начинает подыматься. Мы ждем. Замечаем, что Гиди убежал вперед. Кричим вслед. Он не слышит. Спустя минуту останавливается, оборачивается к нам и, коснувшись ушей, отрицательно качает головой.

– Гиди не слышит, - говорю я Рони.
– Что с ним? Он ранен?

Но нет времени раздумывать. Надо торопиться. Уйти из-под огня. Бежим дальше. Пересекаем шоссе. За ним - насыпь. Там мы залегли. Видим оттуда, как танк Тиктина - раньше он стоял рядом с нашим - быстро отходит назад. Вот он уже почти у шоссе. Мы следим за ним издали. Рони решает идти к Тиктину за водой: кто знает, сколько времени мы проведем здесь, а воды почти не осталось. Он поднимается на насыпь, делает несколько шагов, но тут же бросается на землю и отползает назад. На лице - след ожога. Сирийцы его заметили, они стреляют по всему, что движется. Гиди и Эли лежат, Рони и я следим поверх насыпи за Тиктиным. Их подбили. Танк загорелся. Тиктин и кто-то еще выпрыгивают. Они пылают, как факелы. Катаются по земле и льют на себя воду из канистр. По ним продолжают стрелять. Они ползут в сторону шоссе. Может, мы сумеем им помочь. Но как до них добраться?

По шоссе с севера на юг мчится белый "форд-эскорт". Мы с Рони выскакиваем и пытаемся его остановить. "Наверно, какой-нибудь журналист, говорит Рони, - решил поставить жизнь на кон, лишь бы добыть материал с места боев. Думает, что мы все еще играем в Шестидневную войну". Когда машина приблизилась, мы поняли, что в ней полно раненых. Мы махали руками, молились, чтобы нас увидели. Кто знает, может, это наш последний шанс! Нет. Водитель нас не заметил. Вообще-то, мы не слишком надеялись, что он сможет нас заметить на такой сумасшедшей скорости, но все-таки... Мы потерянно смотрим вслед пронесшейся машине..."

Рассказывая это, я еще не знал, как хорошо вышло, что водитель нас не заметил. Через год после войны, на батальонных учениях, я встретил Тиктина: он командовал танком. Я все время смотрел на него, не мог поверить, что он жив. Лицо в шрамах.

– Как тебе удалось спастись?
– спросил я его.
– Я видел, как ты горел.

Он рассказал, что огонь удалось потушить, но все лицо было в огромных волдырях, и они закрывали ему глаза. Придерживая веки рукой, он пополз к шоссе. "Я увидел машину, которая мчалась с севера. Я знал: жизнь или смерть. Собрал все силы и поднял руку. До сих пор не понимаю, как он заметил меня на такой скорости. Забрал нас обоих. Спас жизнь. Знаешь, кто это был?"