Выстрел
Шрифт:
— Значит так, Рейка, — неприязненно отрезал тот, чьего имени она до сих пор не знала, — сейчас мы…
— Меня зовут Райна.
— Я хер клал на то, как тебя зовут. Это понятно?
Райна возмущенно засопела, но промолчала.
— Сейчас ты сядешь в машину и поедешь со мной.
— Не поеду!
— А я не буду упрашивать дважды. — Он сказал это тем самым мягким голосом, который она ненавидела больше всего. Голосом, означавшим «сейчас я тебе заломлю руку за спину, и ты перестанешь дергаться и меня нервировать». — И с этого момента ты делаешь все, что я скажу. Не мямлишь, не ноешь и не комментируешь!
В последней фразе прозвучала не скрытая даже — явная угроза.
Райна чувствовала — еще секунда, и она забьется в истерике, завизжит и бросится на поиски кирпича, которым размозжит этому уроду голову. По крайней мере, очень постарается. Приложит все силы, чтобы прямо сквозь шапку хрясь-хрясь…
Видимо, в ее обезумевших глазах, как на экране кинотеатра, пронеслись вожделенные сцены расправы.
Мужик с серыми глазами какое-то время раздраженно пожевал спичку, затем выплюнул ее в снег, спросил: «Успокоилась?» — и кивком головы указал на машину.
— Поехали.
Она ненавидела всех.
Себя — за звонок, Барни — за исчезновение, но больше всего того, с кем ехала рядом — здорового, как мешок с цементом, водителя. С огромными руками, жестким лицом, неулыбчивым ртом и привычкой затыкать ее через слово.
Что за отвратные манеры? И как вообще могло случиться, что судьба свела их снова? Ну, не проклятье ли?
В салоне было тепло; тихонько гнал из-за пластиковых решеток теплый воздух кондиционер. Болели, медленно отогреваясь, пальцы ног.
Райна почти плакала от нахлынувшего отчаяния, бессилия и незнания того, что будет дальше. Как могло случиться, что она вновь встретила того, кого меньше всего на свете хотела видеть? Как получилось, что она едет в его машине, оставляя дом — их с Барни дом — позади?
Лучше бы она не звонила. Создатель, помоги ей. Лучше бы не звонила…
Больше всего Райна боялась увидеть ту же самую квартиру с узкой комнатой-вагоном, куда ее однажды привели, держа под руки. До противного ярко помнился стоящий в собственном горле ужас и запах едкого вещества, что, казалось, тогда прилип к ноздрям. Как же было страшно. И как сильно она радовалась, выйдя оттуда на своих двоих, пусть и лысая.
К удивлению и облегчению, приехали не туда, а в частный одноэтажный дом на другой окраине Девенпорта. Небогатый, но и не накренившийся от времени с ровной, не просевшей крышей, выкрашенный в неприметный блеклый цвет и окруженный невысоким каменным забором.
Скрипнула плотная входная дверь; изнутри дохнуло теплом.
— Заходи.
Райна шагнула через порог и остановилась.
— Твоя комната налево. Разуваются здесь.
Сзади зашуршала темно-синяя куртка.
Ей выдали и постельные принадлежности: застиранную наволочку, пододеяльник, не подходящую по расцветке к комплекту простынь и завернутое в полотенце мыло. Объяснили, где туалет и ванная комната. Принесли безразмерные разношенные жесткие тапки, в которых почему-то было холоднее, чем босиком на полу. Отвели на кухню, показали, где холодильник, чайник и начиная с этого момента еекружка. Белая, без рисунка, с отколотым краешком.
Во время «инструктажа» Райна чувствовала себя новоприбывшим заключенным и все время молчала. Не откликнулась и тогда, когда проворчали:
— Крошки за собой стирай со стола. Тараканов сама будешь выводить.
Сделала вид, что не заметила искривленные в едва заметном отвращении губы, когда мужчина со шрамом рассматривал ее короткую немодную стрижку, стерпела и раздавшееся следом фырканье.
— Все. Когда дверь в комнату справа закрыта, меня не беспокоить.
Он стоял в проходе, одетый в застиранные черные джинсы и пуловер, сложив руки на груди. Огромный, сильный и неприятный ей тип. Казалось, косяк под ним должен был прогнуться, но благодаря непонятному упорству все еще держался прямо.
— А звать вас как? — нехотя спросила Райна, стараясь избегать прямого взгляда.
— Никак. Таких, как я, лучше никогда не звать. Хуже будет.
— Но как-то я должна вас называть?
Отозвалась она раздраженно и поджала губы.
Он не ответил. Молча вышел из кухни, оставив ее стоять с прижатым к груди полотенцем и завернутым в него куском мыла.
Через пятнадцать минут Райна не выдержала, постучалась-таки в закрытую дверь, за что сразу же получила:
— Я плохо объяснил? Сюда не надо стучать. Не надо тут сидеть, не надо смотреть в замочную скважину. Закрыто? Проходи мимо!
Она сжалась в комок, но упрямо выставила подбородок вперед.
— Я хотела спросить.
Хозяин дома поднял руку, оперся ладонью на косяк и недовольно буркнул:
— У тебя одна минута.
И демонстративно взглянул на часы.
— А… а долго я здесь буду быть… жить?
Наверное, она выглядела крайне жалкой, потому что выражение лица напротив не сделалось смурнее, как случалось всякий раз, стоило ей открыть рот.
— Пока я тебя не пристрою.
— А что значит «пристрою»?
Звучало сиротливо и одиноко — пристрою. Пристроит куда, в приют для бездомных?
— Шла бы ты спать, Рейка.
— Райна, — механически поправила она, глядя на ползущую по косяку трещину. — А выходить из дома мне разрешено?
— Да хоть сейчас и на все четыре стороны.
М-да. Тепло. Уютно. А главное, с любовью.
Она молча развернулась и зашагала к себе в спальню.
(Illuminate — Nachtmusik или Stephan Moccio — Manolete)
Заснуть не могла долго. Жалась к холодной стене, куталась в одеяло, смотрела, как сквозь занавешенное тюлем окно снаружи медленно падают снежинки.