Выстрел

АЛБЕРТ БЭЛ

ВЫСТРЕЛ

Именно с тех роковых слов все и началось.

Могу сказать даже время: что-то около двух пополудни. Мы только что вернулись из буфета. Я съел сдобу, три пирожка с мясом, выпил две чашки черного кофе и чувствовал внутри приятную теплоту. Я прикалывал к чертежной доске свежий лист ватмана, пальцы чуть вздрагивали - так не терпелось начать эскиз. После нескольких безуспешных попыток кнопка сломалась, и я отшвырнул головку: отлетев в угол, она щелкнула, как курок. Это я помню хорошо, потому что в тот момент у меня было такое ощущение, будто в меня выстрелили, но пистолет дал осечку. Чик! И стало тихо. Я обернулся. На меня как-то странно смотрел Гольдштейн. Почти физически я ощутил, как наши взгляды ринулись навстречу друг другу, со звоном столкнулись посреди комнаты и отлетели в угол-туда, где валялась головка от кнопки. Гольдштейн сказал:

– Однако нервный ты стал!

И надо же было случиться, что как раз в тот момент раскрылась дверь и вошла секретарша.

– С нервами шутки плохи, - бросила она с ходу.

Ну, кто мог подумать, что меня ожидает столько потрясений лишь из-за того, что Гольдштейну, видите ли, показалось, будто я стал нервным.

– Что верно, то верно: шутки плохи, - спокойно отозвался я и, взяв новую кнопку, вдавил ее в доску, плотно приколов лист.

– Вон Зандманис из стройуправления сколько уже времени в нервной клинике. А сначала чуточку тряслись руки, только и всего!
– продолжала секретарша.

Гольдштейн молча подписал бумаги. Когда секретарша вышла, он подошел к моему столу.

– Через месяц ты должен сдать проект, - сказал он.

– Ну да, - сказал я, - через месяц сдам.

На следующий день, помнится, я стоял в вестибюле у доски объявлений, дымил сигаретой, мысленно перемещая дверь ванной метра на два поближе к спальне.

"Так будет удобней, - подумал я, - вышел из спальни, шаг влево - и ванная". Мимо проходили коллеги, я здоровался с ними, но это не мешало мне размышлять.

– Доброе утро, - сказал Гольдштейн.

– Доброе утро!

– Как самочувствие?

– Превосходно, - ответил я, пожимая плечами.
– А что?

– Просто так, просто так, - пробормотал Гольдштейн и торопливо отошел. Я еще заметил, что от его ботинок на полу остались мокрые полосатые следы.

Гольдштейн носил югославскую обувь на толстой рифленой подошве. Потом ко мне подошел Русан из планового отдела. Попросил прикурить и спросил:

– Как самочувствие?

В проектном управлении я работал десятый год, но прежде никто не задавал мне подобных вопросов.

Естественно, меня озадачила заботливость коллег.

– О чем ты говоришь?

– Со мной это бывает по вечерам после работы.

А утром все нормально. У тебя, наверное, то же самое, - сказал Русан.

– Что - то же самое?

– Ну, что руки дрожат, будто не знаешь!

– Руки дрожат?

– Ну да! А вообще выглядишь молодцом. Обычно это сразу бросается в глаза.

– Да кто тебе сказал, что у меня дрожат руки?

Русан принялся в смущении отстегивать и снова застегивать верхнюю пуговицу жилетки. Жилетка у него была коричневая, в темную полоску, пуговица тоже коричневая, но без полосок.

– Видишь ли, - сказал он, - вчера у нас зашел разговор о нервах. Даже не помню, кто сказал, что у тебя нервы никудышные.

– Что за ерунда!
– воскликнул я.
– Вот полюбуйся!

Я вытянул руки, растопырил пальцы.

– Не дрожат, - согласился Русан.
– Ну и воля же у тебя!

– Просто у меня крепкие нервы.

– А у меня совершенно нет воли, - твердил свое Русан.
– И вообще люди с крепкими нервами теперь наперечет. Транспорт - вот что губит нервы!

Русан сделал ударение на слове "транспорт", он был очень серьезен, когда произносил это слово.

– Ты только подумай, - продолжал он, - с утра как угорелый несешься к трамвайной остановке. Громыхая и лязгая, подъедет трамвай. Народу - что сельдей в бочке! На остановке пробкой вылетаешь из вагона, насилу портфель из толчеи вытащишь. Потом мчишься на троллейбус, посреди улицы едва не угодишь под колеса, скрипят тормоза, наконец ты в троллейбусе, а ноги дрожат, как лозины на ветру!

– Я никогда не спешу, - сказал я, - со мной таких вещей не бывает.

– Поверь, дорогой, во всем виноват транспорт!

– Нельзя нервам волю давать.

– Вот, вот! Нервы надо держать в кулаке. Но ведь приятно, когда говорят: не докучайте ему, он человек нервный! Не перечьте ему, он нервный! Делайте так, как он хочет, он нервный! Ты понимаешь, какие преимущества у нервных!

– Конечно, - ответил я, - но тогда транспорт тут ни при чем. Надо держать себя в узде!

На том мы и расстались. Начинался рабочий день.

Как выяснилось позже, разговор с Русаном для меня стал причиной многих неприятностей. Русан запомнил только то, что я сказал "нельзя нервам волю давать" и "нужно держать себя в узде". По всему управлению прошел слух, будто я ужасно нервный, что с трудом "держу себя в узде" и силюсь "не дать нервам волю".

– Ты плохо выглядишь, - сказала вечером жена.

– Да что ты?

– Бледный, осунулся!

Надо заметить, цвет лица у меня всегда оставлял желать много лучшего, оно и понятно: большую часть времени провожу в помещении, много курю, пью черный кофе. Рассказал жене о нервном психозе у нас в управлении.

– А ну вытяни руки, - приказала она.

Я вытянул руки и растопырил пальцы.

– Закрой глаза!

Я закрыл глаза.

– Теперь открой!

Я открыл глаза. Был неприятно удивлен, обнаружив, что пальцы шевелятся. Не сказать чтобы дрожали, нет, просто шевелились, будто я гладил чью-то большую, невидимую голову.

– С нервами у тебя не в порядке, - заключила жена, - видишь, пальцы дрожат.

Теперь пальцы действительно дрожали.

– Попробуй постой пять минут с вытянутыми руками, и у тебя задрожат, сказал я.

– Тебе надо обратиться к врачу!

– Но я здоров!

– Это еще как сказать. Нервы - вещь серьезная.

Я снова вытянул руки и посмотрел на кончики пальцев. Они шевелились вопреки моему желанию. Какая нелепость! Может, я и в самом деле нездоров, мелькнуло у меня в голове.