Чтение онлайн

Но она уже успела выйти из гостиной.

Раннее утро. Город еще спит. Пронзительный предутренний холод как бы специально создан для тех, кто любит поздно просыпаться. Вместе с непроницаемой темнотой за окном он помогает вообразить свою постель единственным желанным прибежищем. Полы в квартире сейчас буквально ледяные и никому на свете не хочется в эти часы касаться их босой ногой.

Однако будильники начинают свой трезвон еще в темноте. Солнце в это время вроде бы и не думает вставать. Звезды уже побледнели и исчезают в бездонной глубине ночного неба, однако на восточной части горизонта еще невозможно разглядеть проблески зари. Утро заполнено мраком и будильники ввинчиваются в него своим пронзительным дребезжащим звоном, будто настроенные на одну и ту же волну, на одну и ту же песенку: “Доброе утро, Америка, не спи – время вставать и сиять”.

Да пропади ты, Америка, пропадом! – и тянутся сонные руки, чтобы выключить голос не знающего сна времени. Послав ко всем чертям Америку и грядущий день, какой-нибудь Джордж торопливо натягивает одеяло, пытаясь скрыться в тепле, где тело так уютно соприкасается с телом, но его снова вырывают из сна: “Джордж, пора вставать”!

М-м-м! Джордж, дорогой, время вставать. И Джорджи всего этого города выбираются из-под теплых одеял, покидают надежное чрево супружеских постелей, ступают босыми ногами на ледяную поверхность полов. Джорджи всего этого города дрожат мелкой дрожью, наспех одеваются и бегут умываться. Вода, которой они торопливо ополаскиваются (даже если она и теплая), кажется им пришедшей с каких-то обледенелых горных вершин. А тут еще предстоит пытка бритьем! Свет в ванной кажется им мрачным и холодным. Жена и дети все еще продолжают мирно спать, и есть что-то неестественное в том, что ты вдруг оказываешься единственным бодрствующим существом в квартире. Таким образом целый миллион Джорджей этого города совершают свой утренний туалет. В квартирах их по-прежнему холодно, однако радиаторы уже начинают ворчать, и скоро послышится шипение поступающего в них тепла, можно будет даже ощутить и запах этого тепла. Кофейник, поставленный на кухонную плиту, начинает подпрыгивать и щедрый аромат горячего напитка распространяется по всей квартире. Даже вода из-под крана начинает казаться немного теплее. И что самое прекрасное – солнце наконец поднимается из-за горизонта.

У него-то со вставанием нет никаких проблем. Солнце бодро приподнимает завесу ночи и выглядывает из-за нее, окруженное сияющим нимбом, который расцвечивает голубизной небесный свод над собой и поднимается все выше и выше, заставляя ночной мрак сворачиваться и обращаться в паническое бегство. Его желтые и оранжевые лучи расписывают оконные стекла, стены домов и крыши, заливают золотом мрачные воды реки Харб. И нет у него с этим вставанием никаких проблем – оно просто подымается все выше и выше. Вот теперь с полным правом можно сказать: “Доброе утро, Америка, не спи – время вставать и сиять”.

Свет неоновых ламп блекнет в лучах окрепшего солнца. В черных провалах улиц еще монотонно мигают огни светофоров. Но движения пока нет и поэтому смена зеленых и красных огней все еще бессмысленна. Подле них еще не толпятся пешеходы, раздражаясь сменой разрешающих и запрещающих сигналов. Мелькают огоньки светофоров, и даже в их стеклах отражается теперь, солнечный свет. Однако красочней всего он отражается миллионами оконных стекол высоких зданий, которые вглядываются в надвигающийся с востока день сотнями пылающих глаз.

Слепой, нащупывая палкой дорогу, бредет по тротуару. Вот уже и на реке пробудилось движение. Те Джорджи, что работают на реке, откликаются на запах соленой воды и поджаренного бекона. От причалов несутся гудки буксиров и паромов. На военном корабле слышится звук сигнальной трубы.

Уличные фонари гаснут. В городе полновластно царит теперь одно солнце. Патрульный полицейский молча совершает обход своего участка, пробует дверные ручки магазинов, заглядывает внутрь, прислоняясь лицом к стеклам витрин, чтобы разглядеть, не случилось ли там чего за ночь.

Он бросает привычный взгляд на часы. Без четверти шесть. Через пару часов его, наконец, сменят.

Ночь была длинной и холодной. Но уже наступило утро.

Она молча собирала вещи в залитой солнечным светом спальне. Сияющие в солнечных лучах пылинки мелькали в свете, падающем из окна, придавая особую выразительность ее фигуре, склоненной над огромным чемоданом. Лиз Белью следила за ее действиями, полулежа на шезлонге, стоявшем чуть в стороне от кровати и прихлёбывая кофе из крошечной чашечки.

– В такую рань я не подымалась ни разу с того предрассветного часа, когда ребята из нашего спортивного клуба совершили ночной налет на наши спальни и принялись сдергивать со спящих девчонок одеяла, – сказала Лиз.

– Да, я помню эту ночь, – отозвалась Диана.

– Ах, прекрасные деньки нашей знойной юности, и куда вы, только подевались? Тогда ребята из клуба совершили этот налет только ради того, чтобы поглядеть на нас без трусиков, а теперь мой Гарольд, если и совершает по ночам на что-нибудь налет, так только на пиво в холодильнике.

– Всем нам суждено когда-нибудь повзрослеть, Лиз, – сказала Диана. Она выдвинула ящик одного из шкафов и достала оттуда стопку белья, которую она тут же положила на постель.

– Ты так считаешь? – спросила Лиз. – В таком случае, позволь спросить тебя, когда же ты сама наконец повзрослеешь, дорогая? Во всей этой истории ты ведешь себя просто по-детски.

– По-детски?

– Вот именно. Если, естественно, тебя не охватила непреодолимая тяга к самоубийству. – Лиз скорчила глубокомысленную гримасу и снова отпила глоток кофе. – И я еще вечно подначивала тебя именно за то, что ты у нас такая уравновешенная девчонка. А тут ты вдруг требуешь от Дуга, чтобы он пустил по миру себя, а заодно и тебя тоже. Это же просто бессмысленно.

– Бессмысленно?

– Вот именно – бессмысленно. – Лиз нахмурилась. – И прекрати ты, наконец, повторять окончание каждой и моих фраз, только придав им форму вопроса. Получается что-то вроде бездарного подражания Хемингуэю.

– Прости, пожалуйста, – Диана расправила на постели очередную комбинашку, аккуратно сложила ее и уложила в чемодан. – А представь-ка себе, Лиз, хоть на минуточку, что в руках у этих мерзавцев кто-нибудь из твоих детей. Что бы ты сделала?

– Да я бы руку отдала на отсечение за него, – не задумываясь ответила Лиз.

– А предположим теперь, что у них мой сын – Бобби, а они потребовали этот выкуп с тебя?

Лиз снова отхлебнула из чашечки и некоторое время молча глядела в нее. Было все еще очень раннее утро и на лице у нее не было никакой косметики, однако и без нее она была очень красива, а глаза ее были все такими же лучистыми.

– Дорогая моя, – сказала она наконец. – Я люблю тебя как родную сестру. И всегда любила тебя, и дело тут вовсе не в воспоминаниях о старом добром времени, проведенном совместно в колледже. Но я далеко не уверена в том, что я с готовностью рассталась бы с пятью сотнями тысяч долларов ради того, чтобы спасти твоего сына. Нет у меня такой уверенности, Диана, и все тут. И если в результате этого признания ты станешь считать меня скотиной, то, ей-богу, я все равно ничего иного не смогу тебе сказать.