Чтение онлайн

Может быть он двигался недостаточно быстро, может быть, недооценил реакцию амбалов — но долететь до окна ему не дали… Один из трех оставшихся «в строю» здоровяков перепрыгнул через тело Мюллера и с совершенно неожиданной для его комплекции грацией ударил правой ногой в бок летящему Серегину — Андрею показалось, что он услышал треск собственных ребер… Обнорского развернуло в воздухе и швырнуло в угол, под окно… Видимо, в горячке Серегин не сразу почувствовал боль — он умудрился сгруппироваться в падении и уйти перекатом от следующего удара. Толкнувшись ладонями от пола, Андрей выпрыгнул вверх и вправо, обозначил обманное движение, будто собирался бить ногой, а сам резко подался назад, прошел в развороте вдоль стены и успел рубануть бугая ребром ладони за ухо… Это был последний удар, который смог провести Обнорский — двое остальных «братанов» оказались вдруг как-то очень рядом, и Серегину досталось сразу с двух сторон — в голову, в грудь, в бок и в правое колено… У Андрея перехватило дыхание, он упал лицом в грязный пол, попытался снова подняться, но из попытки этой ничего не вышло — его начали молотить с таким умением и остервенением, что Обнорский уже с какой-то равнодушной отстраненностью подумал — нет, даже не подумал, а констатировал: «Убьют… Замесят до нуля…»

Носок тяжелого крепкого башмака хорошей выделки ударил его в лицо, рассекая губы и кроша зубы — и вот тут пришла боль, забравшая остатки сил. Заболело сразу все — Обнорский словно превратился в сгусток боли, она ослепила и оглушила его, лишила способности дышать и двигаться… Андрей уже не ощущал новых ударов, когда сидевший в углу человек спокойно встал с обшарпанного стула и негромко, но очень веско сказал:

— Хватит… Завязывайте — кончится…

Месившая Серегина троица замерла, двое остались стоять на месте, тяжело дыша (один механически поглаживал распухшее ухо), а тот, кто был одет в зеленые брюки и зеленую рубаху, резко развернулся и шагнул к неподвижно лежавшему навзничь посреди комнаты Мюллеру. Наклонившись к «коллеге», «зеленый» похлопал его по щекам, потом присел на корточки, попытался нащупать пульс, затем приник ухом к грудной клетке неподвижного «быка». Остальные молча наблюдали за его действиями… «Зеленый» поднял голову и сказал растерянно, обращаясь к лысому:

— Бля… Этот гондон, кажись, Мюллера замочил… Сердце не стучит…

Лысый молча подошел к телу, наклонился, оттянул пальцами веко глаза у Мюллера, посмотрел несколько секунд и кивнул:

— Готов.

— Тварь! — заревел «зеленый» и метнулся было к неподвижно лежавшему у стены Обнорскому, но лысый остановил его окриком — словно бичом хлестнул:

— Стоять!

«Зеленый», тяжело дыша, остановился — так останавливается по команде хозяина злобный, но хорошо обученный пес.

— Сам виноват, — равнодушно сказал лысый, кривя губы. — Меньше веселиться надо было… Еще немного — и наш друг в окно выпрыгнул бы… Расслабляетесь, ребятки, расслабляетесь…

— Да мы… — начал отвечать тот, что держался за ухо, но осекся под тяжелым взглядом лысого. В избе стало тихо. Лысый задумчиво посмотрел на лежавшего в позе эмбриона Обнорского и еле заметно покачал головой. Наконец, он принял решение:

— Так, Мюллером потом займетесь, сейчас будем в бункер переезжать… Там с этим попрыгунчиком поподробнее побеседуем… Грач — готовь машину пану, Чум — облей его водой… Ты, Пыха, тоже не стой столбом — сгрузи Мюллера в подпол, пусть он пока там полежит, ему теперь все одно — без разницы…

Амбалы зашевелились — «зеленый» подхватил мертвого Мюллера под мышки и потащил к лазу в полу, тот, которому Обнорский разбил ухо, быстро выскочил из избы, а третий загремел в сенях ведрами.

Лысый подошел к Серегину и носком ботинка перевернул его на спину — голова Андрея безвольно перекатилась по полу. Лысый встревожился, присел на корточки, коснулся пальцами шеи Обнорского, удовлетворенно кивнул…

Через несколько секунд Чум появился из сеней с ведром в руках и вопросительно посмотрел на хозяина.

Лысый недовольно дернул губой:

— Чего смотришь? Лей…

«Бык» шагнул вперед и опрокинул ведро на Обнорского. Андрей застонал и разлепил веки — перед его глазами все плыло и дрожало, он никак не мог сфокусировать взгляд… Серегин попробовал пошевелиться, видимо, он пытался приподняться — но новая волна боли снова прижала его к полу.

Лысый с интересом смотрел Обнорскому в лицо и улыбался. Потом он достал из кармана рубашки пачку «Мальборо», неторопливо закурил, выпустил дым тонкой струйкой и спросил:

— Ну что, Андрей Викторович, очухались?

Серегин ничего не ответил. Взгляд его был устремлен в потолок, журналист тяжело, надсадно дышал — и видно было, что даже процесс дыхания причиняет ему сильную боль. Лысый усмехнулся:

— Некрасиво вы себя ведете, Андрей Викторович… Некрасиво и — что гораздо более важно — неразумно… На людей бросаетесь… На вопросы не отвечаете… Кто вас только воспитывал — ума не приложу… Вы же человек мирной специальности, журналист, причем довольно известный… И вдруг — такое нетактичное поведение… А мы ведь всего-навсего поговорить хотели. Снять кое-какие вопросы, так сказать… Вопросы эти, кстати, вы же сами и поставили… Мы ведь тоже люди мирные, тихие, нам чужого не надо, но за свое — ответим и с других спросим… Как с вас, вот… Кто вас надоумил на чужие «грядки» лезть, а? Писали бы свои заметки в газетах — и, глядишь, до ста лет прожили бы спокойно и, может быть, даже счастливо… Впрочем, несмотря на разные глупости, которые вы наделали, что-то еще можно и подправить, я так думаю… Пока жив человек — жива и надежда… Ничего исправить не могут только мертвые — у них уже все, полный расчет… Как вот у Мюллера нашего… Душегуб вы, однако, Андрей Викторович, не пожалели сироту.

«Мюллер, — вспомнил Андрей, — Это тот, который меня подмять хотел… Мюллер… Катя называла эту кличку… Все… Это — финиш… Мюллер — один из бригады Черепа… Значит, этот лысый — все-таки Череп… Это — кранты… Глупо… Как глупо все получилось… А может… Может, еще что-нибудь выкрутится… Никита… Катя должна ему позвонить…»

— Ну, так как? — спросил Череп, наклоняясь к лицу Обнорского. — Будем исправляться?

Андрей что-то пробормотал. Череп дернул головой и наклонился ниже:

— Не слышу!

С трудом ворочая языком, Серегин протолкнул через осколки зубов три слова:

— Я… не… понимаю…

Лысый вздохнул и выпрямился, махнул рукой:

— Да бросьте вы дурака-то валять… Все вы понимаете, кроме, может быть, серьезности положения, в котором оказались — заметьте, по собственной же вине… Ох, Андрей Викторович, Андрей Викторович… Тревожно мне за вас как-то… Складывается у меня впечатление, что торопитесь вы на тот свет… А зачем? Куда торопиться-то? Вас там, конечно, многие дожидаются — тоже, наверное, хотят вопросы кое-какие задать… Подружка ваша, например. Милочка Карасева… Она, я думаю, очень хотела бы вас спросить — зачем вы ее, дурочку молоденькую, в этот блудень втянули, зачем в размен пустили… Не стыдно вам, Андрей Викторович, а? А ведь ее душа — на вашей совести… На вашей, на вашей, не сомневайтесь… Она ведь, глупая, даже и понять-то ничего не поняла… Перед смертью, кстати, все вас поминала… Оно, конечно, вроде бы проститутка, тварь, подстилка — а все же живая душа была, которую вы, Андрей Викторович, сгубили… А? Что скажете?

Череп резко наклонился, ловя взгляд Обнорского — заметив, что глаза журналиста дрогнули, он удовлетворенно улыбнулся:

— Вижу, переживаете… Это хорошо, это значит, совесть у вас еще осталась… Ну так что — будем разговаривать, а? Не слышу!

Обнорский ничего не ответил — он закрыл глаза, и по лицу его пробежала судорога.

Череп хмыкнул:

— Будем разговаривать, будем… Это я вам обещаю, Андрей Викторович… И все вы мне расскажете… А вопросов у меня много.

Андрей по-прежнему не отвечал. Он лежал с закрытыми глазами и думал о том, что Череп, скорее всего, не врет — видимо, он действительно нашел Милку и… Потом ясно, что было… Но как, как так получилось? Почему Карасева не скрылась? Почему не уехала с деньгами? Впрочем, это, наверное, уже не важно… Теперь важно другое… Катя… Как ее не сдать? Череп ведь действительно умеет языки развязывать…