Чтение онлайн

Ладно еще ночью — там и положено как бы.

А днем?

А все же…

Опускается длинный рыжий локон в пламя огня. Не просто так, а перевитый с другими волосами. Тусклыми, сероватыми, у Федора до случая состриженными. Вот и пригодились.

— От дурной дороги, от лишней тревоги, от злой бабы, на что мужики слабы, как мышка кошку ненавидит, кошка собаку, собака волка, не будет вам двоим толка… отворачиваю, заворачиваю…*

*- подлинные слова отворота, равно, как и ритуал, автор не приводит. Ни к чему. Прим. авт.

Ждала ведьма иного, а толку как не было, так и нет.

Не меняет цвет пламя, не шипит, искрами не плюется, ровно и не делает она ничего.

Или…

Отбросила женщина локон, в гневе ногой топнула.

— Точно ли это ее волосья?

— Ее.

— Тогда… не получается у меня от нее царевича отворотить! Как и нет никакого приворота.

— Так ведь и это возможно?

— Не должно такого быть! Неправильно это!

— Может, и неправильно. Но когда так-то получается?

Боярин Раенский поневоле призадумался.

У них все как рассчитано было? Напервой отворачиваем Федора от Устиньи, на то и локон надобен. А как только станет он отвращение к боярышне испытывать, тут его и к Анфиске Утятьевой приворожить можно. И женить, да побыстрее! Ан — не получается?

— А если просто его отвернуть, не как привороженного?

— Давненько уж без тебя о том подумала! Не получается! Понимаешь ли ты? Совсем не получается!

Платон кивнул.

— Понимаю. На нее подействовать никак. На него… пусть попробует боярышня Утятьева водой с приворотом напоить его. Авось, и получится чего?

Женщина медленно веки опустила.

Тоже подумала.

— Не верю я в это. Боюсь, придется нам Феденьке игрушку его дать, чтобы порадовался, да и бросил.

Платону это безразлично было.

— Значит, придется планы чуточку отложить, пусть натешится парень. Кровь молодая, горячая, как думаешь, хватит ему года?

— Не знаю.

— Год положим покамест, а коли затяжелеет девка…

— Не случится такого, а коли и случится — плод скинет. Сам знаешь.

— Может, и помрет при этом, когда будет кому помочь.

Ведьма ресницы опустила.

— Хорошо. Пусть Фиска приворот пробует, вдруг да поможет, а дальше видно будет.

На том и порешили.

Любопытство — оно даже у патриархов не порок. А Макарию очень уж любопытно было — что за Устинья Алексеевна такая?

Не удержался, приказал позвать.

И не пожалел.

Вошла боярышня, в сарафане простом, зеленом, поклонилась почтительно, в пол.

— Благослови, владыка.

Макарий и благословил, не поленился.

Заодно и пригляделся получше.

А что такого-то?

Боярышня стоит, симпатичная, коса длинная, каштановая, личико симпатичное. Не красавица редкая, навроде той же Утятьевой, но очень даже приятная боярышня. Фигурка, опять же, и спереди есть на что полюбоваться, и сзади за что ущипнуть… прости, Господи, за мысли грешные. Ну точно б ущипнул лет тридцать тому назад, а сейчас только смотреть и осталось.

Стоит, глазищи опустила, как оно приличествует, руки тоже спокойно опущены, платье не перебирают, не нервничает боярышня. Вины за собой не чует, да и какая на ней вина?

Что царевичу она по сердцу пришлась?

Так то и не грех, он парень молодой, она девушка красивая, такое и само по себе случается. Почему эта, а не та?

И не таких любят-то! Макарий всякие виды видывал, и с хромыми живут, и с рябыми, и с косыми. И ведь любят же! И живут-то счАстливо.

— Проходи, Устинья Алексеевна, удели уж старику времени немного.

Боярышня прошла, села, на прибор чайный посмотрела. Нарочно Макарий его поставил, иноземный, с кучей щипчиков, сахарницей, молочником, прочей утварью — интересно ему стало.

— Поухаживать за тобой, владыка?

— И поухаживай, чадо. Я чай с молоком люблю, грешен.

Пристрастился, приучила его Любава, сначала вкуса не понимал, а потом приятно стало. Но девчонка-то эта откуда что знает?

И руки не дрожат у нее, и движутся спокойно. Видно, не в первый раз она такое проделывает.

— Я погляжу, у тебя дома тоже чай любят?

Устя головой качнула быстрее, чем подумала.

— Нет, владыка, не любят. И с молоком тоже.

— А ты с ним ловко управляешься.

— Видывать приходилось. Я и запомнила.

Такое быть могло, Макарий и внимание заострять не стал. Вместо этого расспрашивать начал.

— А поведай мне, боярышня о своей семье? Про отца своего, про матушку?

Устя отвечала, Макарий смотрел. И все время удивлялся.

Всякое в жизни бывает, конечно. А только некоторые вещи не спрячешь. Сидит перед тобой девушка, разговаривает, а ощущение, что она старше своего возраста раза в два.

И знает очень много. И языки превзошла, и про жития святых говорит рассудительно… откуда ей знать-то столько?

Вроде и не девушка молодая с ним говорит, а человек взрослый, поживший, переживший многое и многих.

— Доводилось ли тебе, боярышня, близких терять?

— Кому ж не доводилось такое, владыка?

И снова — ровно и правда сказана, да не вся.

Метнулось что-то темное в серых глазах, скользнуло, да и пропало, ровно не бывало. Да что ж за девка такая непонятная?

— Скажи, боярышня, люб ли тебе Федор Иоаннович? Слово даю — все сказанное только между нами и останется. Никому не передам.