Выбор
Шрифт:
— То есть… меня что — привораживали? Или что?
— Не знаю, — Устя действительно не знала, как приворот выглядит. Про аркан знала, это и ответила. — Силу тянули, жизнь самое тянули, может, и слушаться в чем-то заставляли — не знаю я про то, не волхва я. Кровь просыпается — то другое, кровь знаний да умений не добавляет.
И с этим Борису спорить сложно было.
— Роща, говоришь? Волхва?
— Д-да… не делай ей зла! Пожалуйста!
Устя с таким ужасом смотрела, что Борис даже хмыкнул, по голове ее погладил, как маленькую.
— Да ты что, Устёна, какое зло? Мне бы съездить, да поговорить с волхвой, вдруг что еще осталось, или последствия какие?
Борис и не засомневался в словах ее: чуял — правду говорит. До последнего слова правду, только страшненькую, ту, в которую верить не хочется.
А только как начнешь одним медом питаться, тут и конец тебе.
И с делами так. Не всегда хорошо получается, но ежели только хорошие новости слушать, то плохие себя заставят выслушать. Или головы лишишься по глупости своей, в розовом тумане плавая.
Устя на него смотрела, прищурилась только странно…
— Нет, ничего не осталось.
И на секунду отвернулась, слезинку смахнула.
Устёна.
В черной своей жизни она так думала — услышать бы, да и помирать можно. А сейчас услышала — и дальше жить хочется. А вдруг еще раз — назовет по имени?
— Точно?
— Уверена, государь. А хотя…
Устя задумалась, и серьезно.
— Устёна? — напомнил о себе Борис минут через пять.
— Я вот о чем размышляю, — призналась девушка. — Когда еще во дворце дрянь эта… а как увидят, что ошейник порван?
Бориса аж заколотило.
Только что дышал он полной грудью — и словно наново его стиснуло, сдавило… страшно! Опять себя утратить? Умереть лучше!
— А и в рощу… доедешь ли? Пустят ли? Илюшка на подъезде чуть в обморок не упал, повезло — рядом уж был. А с тобой как что случится?
Борис долго и не раздумывал.
— А поедешь со мной? Устёна?
— А… когда?
— Вот сейчас и поедем.
Устя кивнула. Потом спохватилась, за голову взялась…
— Родители. Федор. Ой, мамочки!
Борис разве что фыркнул весело.
— Думаю, и родители твои заняты, и Федор сейчас где-то в углу страдает, и поделом ему.
— Почему? Ой… — сообразила Устя.
— Именно. Ты ж не думаешь, что просто так, без пригляда здесь очутилась?
— Федор то устроил?
— Или он, или люди его — могут они любую подлость ради хозяина своего утворить.
Устя только зубами скрипнула.
Ох, что б она сделала, и с Федором, и с людьми этими… нехорошими.
— И верно, не в радость тебе Федька, а ему того и не видно, дураку.
Устя только руками развела.
— Не кручинься, Устёна, найдешь еще радость свою, а пока — идем. Тут ехать недолго, да и конь у меня отдохнул — влет домчимся.
Устя отказываться и не подумала.
Честь девичья?
Что отец скажет?
А волновало ее это год назад? Или в ту черную ночь волновало, когда она в темнице монастырской сидела, с жизнью прощалась? И не плакала, не горевала о жизни своей законченной, потому что за гранью могла Бореньку встретить. Увидеть его хотя бы, уж о том, чтобы коснуться — и не мечтала даже. А сейчас — рядом он.
И рука ее в его ладони лежит, уютно, спокойно так, уверено, и поедут они вместе, на одном коне…
Отказываться?
Да она в той, черной, жизни все бы отдала за минуты эти. И корону, и Федора, и все, что было у нее… и о каких-то глупостях говорить?
Уж придумает она, что делать, чтобы ей ущерба не было. А сейчас действовать надобно!
Федор в шатре сидел, напивался угрюмо.
Да, именно в шатре.
Для торгов деревянные прилавки сбили, а как выпить чего, или посидеть — шатры узорные поставили. Купцы на такие дела горазды.
Опять же, шатер расставить несложно, да и свернуть не тяжко. Поставил внутри жаровню, лавки-столы на скорую руку сколотил, на землю доски бросил, вот и ладно. Непривередливы на гуляньях люди, лишь бы выпивка покрепче была.
Тут его Михайла и нашел. Заглянул вина с пряностями купить для Аксиньи, сбитня ей, видишь, не захотелось, слишком простонародно, а она вся утонченная такая, аж искрится! Дура, ломака, кривляка веснушчатая! Тут и царевича заметил.
— Царевич?
Федор на него посмотрел зло.
— Чего тебе?
— Как… тут ты? А Устинья Алексеевна где ж?
Михайлу понять можно было. По доброй воле он в затее Истермана поучаствовал, сам за подворьем Заболоцких последил, и Руди знать дал, когда и как поедут они за город…
К чему?
А вот! Чтобы Федор с Устиньей вместе побыли. Истерман-то планировал так, что Федор ему за то обязан будет, а Михайлу иное вело. Не дура ж Устинья? Нет, конечно. Умная она, редко такое бывает. Обычно как баба красивая, так разума ей и не досталось, а тут… и языки она превзошла, и собой хороша, и добра… вот и дать ей на Федора Ивановича посмотреть поближе!
Пусть полюбуется, какую пакость ей в мужья прочат, авось потом и к Михайле ласковее будет!
Будет-будет, как от Федора он ее избавит, так благодарности ему и хватит, для начала, а любовь, глядишь, и потом придет.
Вот и порадел Михайла.
И братца отвлекли, и родителей, и сестрицу завистливую — оставили голубков наедине.
Получите!
Вот он, голубь-то сизокрылый, весь клюв уже в вине намочил, да хорошо так. А Устинья где ж?
— Твое какое дело, холоп?! — прогневался вдруг Федор. — Прочь поди!