Чтение онлайн

И что можно ответить? А нужно. Пусть вопрос и некорректный.

— Потрясающе. Чувствую себя Воландом, обозревающем поле предстоящей битвы.

И в самом деле: вокруг — Москва. Внизу, справа, слева, спереди — она, дорогая наша столица. И даже если вдруг внезапно оглянешься, то позади себя тьму узришь лишь на долю секунды, а потом — конечно, Москва.

— То есть?

— То есть я в восхищении. Полном. Абсолютном. Редкая птица долетит до Седьмого Неба, а я вот сподобился.

Я и в самом деле был на Седьмом Небе. Или правильнее — в Седьмом Небе? В общем, в ресторане «Седьмое Небо», что расположился в Останкинской Телебашне на высоте трехсот тридцати пяти метров от поверхности Москвы. И вокруг никаких птиц я не видел вообще, ни редких, ни нередких. Ну, если не считать корреспондента «Вечерней Москвы» Константина Грача, и меня, Михаила Чижика. Но мы же не птицы, мы люди, пусть и с птичьими фамилиями.

— Что вы можете сказать нашим читателям об организации чемпионата?

— Мне не с чем сравнивать. Я впервые на Чемпионате Советского Союза, и именно этот чемпионат станет той отправной точкой, той меркой, с которой я буду подходить к другим соревнованиям. Как «Седьмое Небо» станет эталоном, с которым я буду подходить к ресторану на Эйфелевой Башне в Париже.

— Вы думаете, что будете в Париже?

— Я комсомолец, а для комсомольца невозможного мало.

Всё началось ранним утром. «Вечерняя Москва» задумала сделать ряд интервью с шахматистами — участниками Чемпионата СССР. И начать решили с меня, как с автора первой результативной партии турнира. Первого победителя.

Связались со мной. От имени организаторов турнира. Надо, Чижик, надо. Пропаганда шахмат. Читатель требует!

Комсомол ответил «Есть!». А где, собственно, мы будем есть?

Оказалось, что эти интервью будут брать в ресторане «Седьмое Небо», одной из достопримечательностей столицы, куда запросто не попадешь. Как поощрение интервьюируемому (еле выговорил). Редакция через оргкомитет дала мне пригласительный билет на два лица, в ресторан этот ходят по пригласительному билету.

На два лица? Но кого мне было брать на Небо, кроме Антона? Маменьку? Не смешите меня. Не тот уровень. И она уже бывала здесь. Кухня ей не понравилась. Она-то и на Эйфелевой башне бывала, и тоже не в восторге.

Собственно, на «Седьмом Небе» и кухни, как таковой, нет, всё готовят внизу, а тут разве разогревают. Для тонкого вкуса это неприемлемо.

А у меня вкус не тонкий. У меня вкус обыкновенный. У меня вкус студенческий. И мне понравился и столичный салат, и суп-жюльен с грибами, и котлета по-киевски, и волованы с красной икрой. Всего, конечно, ел я понемножку. Как и полагается шахматисту, если вечером партия. Да и порции тут, прямо скажу, ангельские. У ангелов аппетит невеликий, они же создания небесные.

— Невозможного, говорите, мало. Но всё-таки есть?

— Для комсомольца невозможно предать свою страну, своих товарищей, вот что я имею в виду. А Париж — это всего лишь город, эка невидаль — побывать в Париже… Было бы желание.

Я ел аккуратно. Кушал. Со всею деликатностью. Чтобы не проглотить всё в раз. Вот Антон проглотил, и теперь не знает, что делать. Ничего, обтешется.

— Как вы оцениваете свою партию со Спасским?

— Я победил, и потому, конечно, доволен. Но в дальнейшем, полагаю, у меня будут более серьезные соперники.

— Вы считаете Спасского несерьезным соперником?

— Я исхожу исключительно из течения нашего поединка. Могу повторить вчерашнюю оценку: было легко. Возможно, он пренебрежительно отнесся к противнику, но это тоже показатель.

Сегодня с погодой повезло: сквозь облака проглядывало солнце, и Москва красовалась в багреце и злате. Невероятная картина. Ах, зачем я не дедушка? Такой роскошный пейзаж пропадает!

— Какие цели вы ставите себе на чемпионате?

— Сыграть с полной отдачей сил в каждой партии. Иначе и приезжать не стоило.

— И какое итоговое место посчитали бы приемлемым для себя?

— Место зависит от игры. Будет игра, будет и место. Надеюсь, не посрамлю ни фамилии, ни города, ни института, ни «Динамо».

Я сидел у самой стены. Прозрачной. Так что при известном воображении можно было представить, что никакой стены нет вовсе. Вот чуть-чуть накренится башня — и «почему люди не птицы?». Или стул покачнется под тобой. Да ведь пол самобеглый, движется. Медленно, чуть быстрее минутной стрелки, но уж больно велик циферблат — вся Москва. А ведь ещё и ветер башню раскачивает, пусть и на чуть-чуть.

— У вас есть особые секреты подготовки?

— Если скажу нет — не поверите, и правильно сделаете. Если скажу есть, какие же это будут секреты. Но кое-что открыть могу уже сейчас: общефизический аспект подготовки — базис, на котором формируется подготовка специальная, шахматная. Общефизическую подготовку я веду по системе профессора Петровой.

Корреспондент словам моим внимания не придал. Какой-то провинциальный паренек занимается по системе какого-то провинциального профессора, эка невидаль. Не придал, но в блокнот записал, нужно же ему что-нибудь, да записывать. Но потом, после турнира…

Ладно, потом и будет потом.

— Что бы вы хотели пожелать читателям «Вечерки»?

— Ценить свое счастья. Они живут в прекрасное время, в прекрасном городе прекрасной страны, и нужно сделать всё, чтобы через двадцать лет наша страна стала ещё сильнее, ещё крепче, ещё краше.

Стюардесса стала похаживать мимо нас слишком часто. Дает понять, что время на исходе, и если хочу заказать рюмку коньяку — то пора.

Я бы, может, и не прочь, но во время турнира пью только минералку. И ту полустаканами.

Корреспондент тоже следил за часами. Видя, что обед подходит к финалу, попросил встать на особо выделенное для того место, и сфотографировал несколько раз, видно, для репортажа. Антону стать рядом не предложил. Ничего, дайте срок, будете за Антоном бегать в надежде выведать главную нашу шахматную тайну.

Наконец, пришло время возвращаться на землю. Ничего, в другой раз раздобуду приглашение на троих, без лимита времени. Такие тоже бывают. Говорят. Я-то прежде не интересовался.

Лифт вниз шел столько же, сколько и вверх. Минуту. Время на раздумье. Вот почему корреспондент не завел разговор о маменьке? О моей опере? Или он не знает, что я сын оперной дивы и сам композитор, или ему специально дано указание ограничиться чисто шахматной стороной. Всё-таки, скорее, первое: ведь «Вечерка» не спортом единым живёт, её читателям интересны жизненные подробности. Но я молчал, не хвастал. Чего хвастать, если не спрашивают? А спрашивают, и вовсе незачем хвастать.