Чтение онлайн

— Мне все еще непонятно, почему вы решили вспомнить об этом, повелитель.

— Потому что когда молот был готов, я связался с Гором во второй раз. Обязанности магистра войны отнимали у него много времени и сил, поэтому я хотел устроить встречу, на которой мог бы вручить свой подарок.

Вулкан замолчал и помрачнел, вспоминая тот разговор.

— Повелитель? — позвал Нумеон, тоже поддаваясь мрачному настроению.

Вулкан опустил взгляд, продолжив делиться воспоминаниями, и не поднимал его, пока не закончил говорить:

— Гор был совсем не похож на брата, которого я знал и которым восхищался. Я чувствовал это даже через гололитическую связь… Присутствие, которого раньше не было.

— Что за присутствие?

— Сложно это описать. Казалось… его внимание что-то отвлекало, и сначала я решил, что его просто занимали дела Великого крестового похода, но по мере того, как наш разговор продолжался, я начинал понимать, что причина в чем-то другом.

— Вы полагаете, что он уже тогда планировал восстание?

— Возможно. И теперь я думаю: что, если это всегда гнездилось в сердце моего брата, готовое расцвести, как только его вытащат на поверхность? Так или иначе, я понял, что Гора охватила болезнь, которой раньше не было, что какая-то тень заволокла его душу. И она росла, Нумеон, а носитель на моих глазах уступал паразиту. Я не обладаю провидческим даром Сангвиния, интеллектом Гиллимана или псайкерскими талантами Магнуса, но я доверяю своим инстинктам, а они в тот момент мне кричали. «Гор пал», — говорили они. Каким-то образом он оступился и рухнул в пропасть. И хотя я не мог ни объяснить, ни доказать это, меня охватило беспокойство. Поэтому я решил не говорить ему об изготовленном для него подарке, оставив молот себе. И мысль об этом не оставляет меня до сих пор, — сказал он Нумеону, вновь поднимая взгляд. — Потому что сейчас я испытываю те же дурные предчувствия, что испытывал в тот день. Они говорят мне, что я должен быть осторожен, что должен внять тревоге, царящей в душе.

— Я буду начеку, — сказал Нумеон, хотя и не знал, за чем следует следить.

Вулкан кивнул:

— Сохраняй бдительность, Артелл. Там, внизу, на черных песках Исствана, нас будет ждать противник, какого еще не было. Но это в первую очередь враг — враг, которому мы не можем дать пощады. Забудь об узах, когда-то связывавших тебя с этими воинами. Теперь они предатели, подчиняющиеся полководцу, в котором я уже не узнаю своего брата. Ты веришь, что мы поступаем правильно и что справедливость на нашей стороне?

Предательство других легионов вызывало горечь, однако Нумеон ни разу в жизни не был уверен в чем-либо сильней.

— Да. Не знаю, что за болезнь напала на наших бывших союзников, но мы выжжем ее.

— Значит, мы единодушны. Спасибо, Артелл.

— Я ничего не сделал, повелитель.

— Ты выслушал меня, когда меня одолевали сомнения. Ты сделал больше, чем осознаешь. — Вулкан хищно улыбнулся, обратив дурные предчувствия в решимость. — Лицом к лицу, Погребальный капитан.

— Клинком к клинку, повелитель.

— Бомбардировка скоро? — спросил Вулкан.

— С минуты на минуту, — ответил Нумеон, наполнившийся уверенностью и энергией при виде Вулкана, вернувшегося к своей обычной манере поведения. Он осознал, что примарх, между тем закреплявший Несущий рассвет на поясе, проявил не слабость, а человечность. Он был искренне опечален тем, что его братья пали во тьму, но сумел обрести твердость духа, которая потребуется, чтобы сразиться с ними. Он правильно сомневался в справедливости этой войны и правильно медлил, размышляя об ее последствиях. Только так воин мог быть уверен, что его болтер и меч служат благородной цели и используются против настоящего врага.

В этом, как осознал Нумеон, состоял урок Вулкана.

Мораль, совесть, человечность — они не были слабостями. Они были силой.

— Веди меня на смотровую палубу, — сказал Вулкан, надевая боевой шлем. — Когда мы опустимся на поверхность планеты, я взгляну своему брату в глаза и спрошу его, почему он это сделал, прежде чем его увезут на Терру в цепях.

После моего позорного поражения обо мне на время забыли. Керз не посещал меня, Феррус подозрительным образом избавил меня от своего злобного присутствия, и я даже начал скучать по призраку мертвого брата. Компанию мне составлял только запах погибших, спустя часы и дни превратившийся в тошнотворное облако, окутывавшее меня смрадом вины.

Феррус оказался прав: я был слаб. Я не сумел спасти людей от гибели, я не сумел справиться со смертельной ловушкой Пертурабо. Керз сменил тактику. Я понятия не имел, почему. Вместо того, чтобы пытать мое тело, он начал пытать мое сознание.

И я начал терять волю к борьбе.

Погрузившись в поток оборванных мыслей, я неподвижно сидел в темноте камеры и, как бы ни было стыдно мне это признавать, впервые испытывал истинное отчаяние.

Солнца вставали и опускались, звезды рождались и умирали вновь. Космос вращался вокруг меня, и время вскоре перестало иметь значение. Я был статуей из оникса, согнувшейся, безвольно опустившей руки, прижавшейся лбом к земле. Из-за повреждений способный лишь дышать, я чувствовал, как постепенно атрофировались мышцы в конечностях и нарастал голод в груди. Жизнь покидала меня, как пар покидает остывающий металл, и я был рад этому.

Смерть стала бы избавлением.

Легионер может жить без пищи многие дни. Его организм улучшен настолько, что он способен совершать марши, сражаться и убивать, даже когда истощен. А наш отец сделал своих сыновей еще сильнее, но я знал, что со мной что-то не так, как знает это человек, умирающий от рака. Телесные соки вышли из равновесия, многочисленные раны, нанесенные Керзом, и его психологические пытки начали сказываться. Когда силы совсем меня покинули, когда даже воля начала угасать, я с готовностью погрузился в благословенное забытье.