Вторжение
Шрифт:
В разгар охоты егери нагнали на него крупного оленя. Гудериан выждал, пока олень чуть ли не наскочил на него грудью, и одним выстрелом свалил. Жертвой оказалась самка. Она лежала, закатив немигающие глаза, и от нее пахло парным молоком и кровью…
— А может, выживет овчарка? — спросил Гудериан.
— Вряд ли. Вчера был врач, сказал — не сегодня–завтра кончится…
— Жалко, жалко, — вздохнул Гудериан. — И потомство не оставила?
— Есть. Два щенка. Если желаете, могу предложить вам одного.
— Спасибо, мой дорогой Эрих, к четвероногим я питаю самое близкое расположение. Почту за честь! — оживился Гудериан и заметил, что, если овчарку действительно постигнет тяжкая участь, надо будет похоронить ее по всем правилам, и изъявил желание вместе пойти на кладбище.
Они расстались, сев в свои машины.
А на другой день траурный кортеж — шесть машин, одна за другой впритык — медленно двигался к Берлинеррингу. На передней, на постаменте, увитом черным крепом и венками, стоял цинковый гробик. Во всю длину полутораметрового гробика были аккуратно выведены слова: "Верному другу от нас".
Когда последние окраинные строения кончились, кортеж совсем замедлил движение и начал сворачивать влево, на заросшую поределым кустарником пустошь.
При въезде на кладбище машины остановились. Из кирпичной конторки вышел могильщик. Глаза у него были заспанные, он то и дело отдувался, сердито топыря обмяклые щеки. Отворилась калитка. Цинковый гробик осторожно подняли на руки. Гудериан шел сзади. На левой руке он нес толстого, подрагивающего щенка с серой шерстью и зеленовато–огнистыми глазами.
Служащий похоронного бюро взял паспорт собаки, записал ее родословную, кличку, год, месяц рождения и кончины. На вопрос гробовщика, от чего умер пес, домашние Крамера в один голос ответили, что овчарка подавилась костью. Только после того, как были сделаны записи в большой и нещадно потрепанной книге, гробик отнесли к могиле.
На кладбище погребений было много. Могилы, заросшие худосочным пыреем, жались друг к другу рядками. А некоторые были в уединении, в них, видимо, покоились собаки знатной родословной, и похоронены они были чопорно и богато. Над могилами поставлены почти однотипные памятники. Лишь один отличался от всех других громоздкостью и смелой выдумкой скульптора: на камне, изготовившись к прыжку, стоял гранитный бульдог с мускулистой грудью и свирепой мордой. Этот монумент стоял при въезде на кладбище.
— Как это мы проглядели, — кивнул на скульптуру Гудериан, поглаживая ладонью не перестающего дрожать щенка.
— Господин генерал, обратите внимание на надпись, — заметил Эрих Крамер. — Там, как видите, сказано: "Лучшая защита дома — это нападение".
— Эта эпитафия содержит здравую мысль, — согласился Гудериан.
Овчарку опускали в могилу бережно и трогательно. Как–то все вокруг почтительно притихло и потускнело. Склонились росшие между могилами ветки мирты, сирени, лавра, шиповника… И мысли о суете сует, о бренности жизни уступили ощущениям горя и невозвратной утраты. Думалось только о собаке и ее безвременной кончине.
— Мне с тобой совсем было не страшно, когда муж меня оставлял одну, а сам воевал, — глядя в могилу со слезами на глазах, шептала Гертруда.
Рядом, на комьях мокрой глины, стоял Эрих. Голова его была опущена, брови насуплены. Он думал: "Не было для меня более верного друга, как ты…" — и при этом перед его взором всплыла Франция, куда он возил с собой овчарку. Она обладала удивительным чутьем, и однажды, когда Крамер после утомительного марша крепко заснул в поместье, овчарка настороженно лежала на пороге и никого не впускала. Даже хозяина особняка, учтивого, добродушного француза, который пытался позвать Крамера к столу, овчарка встретила невежливо: набросилась на него, едва не задушив…
— Прощай… — низким голосом промолвил Крамер.
Гудериан задумался. В этот момент щенок сорвался с руки и метнулся в кусты. Боясь, что он убежит и его не найдешь среди могил огромного кладбища, Гудериан кинулся за ним вдогонку, запутался в колючках боярышника, еле выбрался, настиг беглеца. Подкравшись, Гудериан хотел было схватить щенка за уши, но он, зло оскалив зубы, тяпнул его за руку.
Гудериан отпрянул назад.
— Настоящая овчарка! Чувствуется! — наконец придя в себя, провозгласил он и подержал на весу палец с каплями крови.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Сразу, как выехали в летние лагеря, полковник Гнездилов собирался дать банкет. Сегодня утром он ходил по лагерю и не мог нарадоваться: густой, терпкий запах хвои, посыпанные зернистым песком дорожки, газоны с пахучим табаком, в белых чашечках которого еще сверкали капли росы, и даже полинялый, обшарпанный ветрами деревянный грибок, под которым каменно застыл часовой, — все вызывало в его душе умиление.
Ему хотелось, чтобы личную его радость разделили подчиненные. Следом за ним, почтительно держась сбоку, ходили по лагерю офицеры штаба, командиры, комендант лагеря, увивались адъютант и начпрод дивизии.
— Какое сегодня меню? — спросил Гнездилов, проходя мимо красноармейской столовой.
— Обычное, товарищ полковник, — отвечал начпрод.
— Не умеете вы праздники обставлять. Не умеете! — повторил Гнездилов, незлобиво шевеля бровями. — Что ж, по–вашему, начсостав соберется на банкет, а бойцы будут губы облизывать?
В это время со стороны поля к опушке лагерного леса длинно и утомленно втягивалась рота. Каждый боец был захомутован скатанной шинелью, мешавшей не только двигаться, но и дышать. Усталые, с задубленными лицами, бойцы еле волочили ноги, и только когда поравнялись с полковником, раздалась команда "смирно" и бойцы отбивали нарочито бравый шаг.
— Молодцы! — сказал полковник, выслушав рапорт командира. — Много отмахали?
— Шестьдесят с гаком! — ответил тот.
— Совсем чудно! — похвалил Гнездилов. — Как настроение людей? Отставшие есть?
— Никак нет! — отчеканил Семушкин и смущенно добавил: — А что касается настроений… Заминка вышла.
— В чем?
Поглядев на уходящую роту, капитан Семушкин крикнул сержанту Кострову, чтобы тот вел людей в казарму, а сам, как–то вымученно улыбаясь, доложил:
— Заминка, может, она и пустячная, но была. На марше, когда краем березняка шли, так бойцы роптали, дескать, в походе одним достаются пышки, а другим — синяки да шишки.