Чтение онлайн

Станислав Гагарин растерянно улыбнулся и смущенно развел руками.

Товарища Сталина в кухне не было.

Каждый раз, когда приходилось идти с Власихи к Одинцову пешком, его не оставляло ощущение, будто переместился в некое фантастическое время.

В давнишние годы доводилось Станиславу Гагарину читать, как в некоем грядущем шастают герои-потомки по разным там джунглям и диким буреломам, населенным свирепыми хищниками, пользуясь гравитационными дорожками, проложенными сквозь дебри. Под ногами надежное силовое покрытие, идешь себе, понимаешь, не спеша, в полной надежде на безопасность, а вокруг знатная, не тронутая безнравственной деятельностью человека природа.

Это чувство всегда приходило, едва наш сочинитель вступал на бетонированную широкую дорожку в четыре километра длиной, идти по ней — сплошное удовольствие. И ведая от аборигенов, что проложили ее по указанию маршала Толубко, которого он хорошо знал лично, Станислав Гагарин каждый раз мысленно благодарил Владимира Федоровича, от него писатель ничего не знал, кроме добра, с грустью желал ему царства небесного, хотя никогда не был христианином, предпочитая исконно славянскую веру в Перуна, Ярилу и Даждь-бога.

Утро было теплым и спокойным.

Станислав Гагарин миновал калитку-проходную, традиционно для себя пожелав доброго здоровья солдатику-часовому. Он всегда приветствовал их, ребят из батальона охраны военного городка, в котором жил без малого вот уже десять лет, считая, что лучшего бытия для творческого человека и придумать трудно. Конечно, неплохо бы иметь литфондовскую дачу в Переделкине и жить там среди писательских бонз, но сие было Станиславу Гагарину заказано. Не тот чин в иерархии Союза писателей. Хотя о проживанье в собственном домике он мечтал с первых дней его супружеской жизни с Верой Васильевной, коя началась давным-давно, в тьмутараканском Анадыре, где и родился их первенец Анатолий.

Часть бетонной дорожки проходила краем выгнутого горбинкой поля, оно чередовало на себе различные культуры ежегодно и сейчас зеленело травяной порослью, ожидающей второго укоса. Справа шел лес, потом он возникал и по левую руку, чтобы вскоре раздвинуться большой поляной, украшенной глубоким прудом, с темной, всегда казавшейся Станиславу Гагарину таинственной, водой.

Именно здесь он и встретил Тамерлана Ходова, моздокского земляка. Тот шел навстречу, из Одинцова на Власиху, как и многие другие из тех, кто работал в городке и предпочитал часовую прогулку среди милых русскому сердцу пейзажей тесноте рейсового автобуса.

Они встретились, пожали друг другу руки, и председатель «Отечества» спросил, чем будет заниматься Тамерлан завтра — в свободное от основной работы время Ходов помогал творческому объединению в его трудно предсказуемых заботах.

Как раз непосредственно перед встречей писатель размышлял о соратниках, о тех его поручениях, которые они с большим или меньшим успехом выполняли. Вот уже четыре месяца, как в третий раз созданная им организация получила юридический статус, счет в банке, сумели они выпустить и распространить новый сборник «Ратные приключения».

Были готовы и матрицы четвертой книги, но типография Профиздата забастовала, требовала прислать обещанных ей строителей на отделку нового полиграфкомбината. Обещавшие помочь «Отечеству» военные разводили беспомощно руками: их строительные войска оказались в существенном недоборе. Антиармейская кампания, развязанная ломехузам и, ловко инсценируемая ими, давала горькие плоды.

Николай Юсов искал альтернативу — стройкооперативы. Но те, едва узнав, что генеральный подрядчик схарчил основные деньги, а на отделку осталась непрестижная мелочевка, воротили нос, оставляя Профиздат, а вместе с ним и «Отечество», каламбурно выражаясь, с носом.

Нужно было искать иных полиграфистов, но все будто осатанели, требуя едва ли не половину стоимости тиража за услуги.

Типографистов развратили обильно размножившиеся кооперативы. Они успели хапнуть энное количество бумаги, давали налево и направо взятки, выпускали «Приключения космической проститутки» и «Сексуальные анекдоты». При малых расходах имели баснословные барыши, щедро делились ими с полиграфистами, которым, увы, было до лампочки что выпускать, лишь бы в их карманах осело.

Повсюду шло отмывание грязных денег, наворованных прежде и в золотые для мафии годы перестройки. Паханы теневой экономики вкладывали деньги в независимое кино, в издательскую деятельность, не говоря уже о явном грабеже Отечества через совместные предприятия. Через них гнали за рубеж скупленный на корню лес, а деревянные во всех смыслах рубли перевертывали в свободно обращающиеся грины, то бишь, доллары.

Нескончаемым потоком возникали перманентные нехватки то соли, то мыла, то спичек, а в августе, пока вновь избранные вроде как народом отцы города катались по заграницам, ахнул в столице хлебный дефицит. Его снял министр обороны Язов, бросив на прорыв военных пекарей, но факт этот газетами расписан не был, как постоянно помалкивали они и о том, что основную часть небывалого урожая убирала армия.

Словом, бордель надвигался вселенский, центральная власть занималась уговорами, на местах ее никто не слушал. В тех советах, где победили так называемые демократы, продолжали митинговать, по-прежнему искали виновников, будто забыли, что теперь они сами власть, и необходимо на самих себя поворотиться.

Главный Россиянин в состоянии популистской эйфории реактивно рванул встречь солнца, купаясь в лучах неисчерпанного им пока кредита доверия, а умные люди сокрушенно качали головами, искренне удивляясь ослепленности соотечественников, коим застило глаза, недоумевая, как уральцы, сибиряки, сахалинцы и честные камчадалы не разглядят, что король-то голый…

А на Украине погибал хлеб, зерно загоралось и заражалось картофельным грибком на заваленных токах, и не было бензина чтобы вывезти его с поля: российское правительство демократов перекрыло поток горючего братьям-малороссам. Для спасения урожая Великороссии не сделали эти люди тоже ничего…

Конечно, масштаб иной, но все это отражалось и на делах творческого объединения. Читатель требовал новые книги, ему ведь не объяснить, что за деньги никто не дает ни бумаги, ни картона, ни бумвинила, ни фольги. Над прежними экономическими отношениями возобладал бартерный закон: ты мне одно — тебе другое. Как у папуасов: я тебе раковину — ты мне банан.

И Станислав Гагарин договаривался с военными о праве «Отечества» брать у них технику, передаваемую по конверсии народному хозяйству, без посредничества Госснаба, породившего множество темных кооперативов, отдавать ее бумкомбинатам в обмен на их продукцию.