Второй
Шрифт:
– Я договорился с Гальцевым, он нас в гости ждет. Встреча будет не на нейтральной территории, как я хотел. Встреча будет у него дома. С мальчиком становится все хуже. Надо посмотреть, что у него с аурой. И сделать выводы…
Я если честно не совсем понимал, почему он так переживает по поводу Гальцева и ребенка. Я не знал толком происшедшей истории. Тем более что история как я понял, была не совсем чистой и с резонансным продолжением закончившимся увольнением Гальцева из клиники. Я слабо представлял, что надо было сделать такого, чтобы Старик смог выгнать в один день одного из лучших оперативников, каким, по словам второго, был Гальцев. Но если Второй не рассказывал мне всего – значит, были какие-то причины. Он просто так ничего не делает. Это я уже понял.
Мне не хватает выдержки Второго и здравомыслия. И, может быть, мне просто не хватает времени, чтобы подумать и принять правильные решения. Может все дело в том, что я сначала действую, а после думаю. Но иногда бывает слишком поздно что либо изменить, даже если я понимаю, что ошибся и сделал слишком много глупостей.
Я обвинял Второго в том, что произошло с Аленкой. Но разве он был виноват в том, что произошло. Оставаясь наедине с собой, можно было честно сказать, что виноват был только я. И в смерти Уруса тоже.
Если бы я тогда отказался от ненужной охоты за 'прилипалой'– ничего бы не произошло. Урус сам бы не пошел исследовать автостоянку, не было бы истории с 'обезьяньими лапками' и Задорожным, не было бы попытки раскрутить дело самостоятельно. Но…Мне хотелось почувствовать себя героем. Мне хотелось быть самостоятельным. Мне хотелось адреналина и приключений. Как там говорили древние философы – остерегайтесь своих желаний?
И вот уже в который раз за эту неделю я снова и снова обещал себе больше ничего не хотеть и не желать. Действовать только по обстоятельствам. Четко. Правильно. Разумно.
Второй появился в тот момент, когда я уже снова нагородил у себя в голове стену из обвинений и претензий к себе. Такую стену, что еще бы совсем чуть – чуть и она бы рухнула и раздавила меня своей тяжестью.
Он, словно почувствовав что происходит, подошел ближе, тряхонул за плечи так, что все дурное тут же из головы повылетало, и, глядя просто в глаза – с тревогой и беспокойством, сказал
– Эй, бродяга, даже не думай. Твоей вины в происходящем нет.
Я вынужденно киваю. Соглашаюсь. Но чувство вины не уходит. Просто прячется в уголок сознания, чтоб еще не один раз напомнить о себе. Что-то могил на моем персональном кладбище с каждым разом становится все больше и больше.
Уезжаем из Берлоги уже в сумерках. Второй с собой берет слишком необычные вещи для выполнения обычного задания. Детские игрушки, шоколад, пакет с желтыми бананами и яблоками.
Я сижу в Опеле, наблюдаю за упаковкой вещей и замечаю, как Второй бережно укладывает на заднем сидении и коробку с игрушечной машинкой, и полосатого тигра и какие-то слишком яркие книжки. Глядя на него, вдруг понимаю что ребенок, которому Второй купил все это – для него не просто задание или выполнение чьей-то просьбы. Он слишком важен для Второго.
– далеко ехать?– спрашиваю я для начала разговора.
– Далеко. За город. Там небольшой поселок. У Гальцева маленький дом. Почти на окраине подальше от людей. Я был несколько раз в гостях. Мальчику там …нормально. По крайней мере, они хоть в относительной безопасности.
– Почему Гальцев не уехал с ребенком из города – подальше от прилипал, так было бы еще безопаснее?
– Он и уехал. А после пришлось вернуться. Я же говорю – посмотришь на ребенка– все поймешь. Мальчика Саней зовут. Ему осенью будет четыре года.
– Все так критично?
– Судя по разговору Никиты – да. Все очень сложно и очень плохо. Предысторию рассказывать?
– Рассказывать. Надо же знать к чему быть готовым.
– Вот это меня больше всего и напрягает– может сначала ты бы так посмотрел и сделал свой вывод?
– Я должен знать, что смотреть и что именно искать. Ты же сам знаешь – дар это инструмент, им нужно уметь пользоваться. Если я не буду знать всех вводных, то просто могу ничего не заметить.
– Ну…Там не заметить сложно там и по косвенным признакам все видно. Я когда в гостях был – даже сам чувствовал. Но я выводы сделать толком не могу, я не понимаю степени того, что происходит и на сколько все плохо. И Никита не понимает, действуя только на интуиции. Но в этот раз так нельзя. Последствия слишком печальные. Нужны не предположения и догадки, а факты. Потому что последствия ошибки – это новая война.
– Все настолько серьезно?
– Серьезно. И даже очень. В последний месяц участились случаи нападения прилипал, участились случаи стихийных выбросов. Старик пока еще все пытается гасить, но в связи с новыми изысканиями (идет же отработка районов, поиск 'грязных' участков, строятся общие планы зачистки) в городе действительно не спокойно. На своей памяти я два раза был свидетелем и участников локальных войн. И если в первый раз с Машкой нас только слегка задело, то тогда когда начал работать Гальцев, взрыв был слишком сильный. прилипалы– коллективные особи, и, если они понимают что где-то на каком-то участке идет активное уничтожение, мобилизируется и весь рой и весь род. Потушить волну слишком сложно. Поэтому, когда Гальцев снова объявился в городе, мне действительно стало не по себе. Сейчас есть только его мнение о ребенке. И оно достаточно тревожное.
– Расскажи что именно в нем не так. Это действительно поможет.
– Тебе быструю версию или со всеми подробностями?
– Чем подробнее, тем лучше. Меня можно не стесняться – я же, как врач. Особенно про косвенные признаки. Психологию можно опустить.
– Ну, если без психологии тогда да тогда – проще.
Машка умерла осенью. Ребенка забрал Гальцев. Он приехал из Белгорода, написал заявление на бессрочный отпуск. Егор Петрович выписал достаточно большое пособие и сказал, что Никита всегда может на него рассчитывать. Но при этом попросил подумать о том, чтобы как можно быстрее вернуться к работе в конторе.