Чтение онлайн

Заплескались в окнах домика легкие занавески с летящими чайками. Вились чайки и на полотенцах, традиционном украшении слободских домов, — гордости их самолюбивых хозяек.

Мать Николай помнил смутно, умерла, когда ой был совсем мал. Отца, могучего весельчака, придавило горе, стал он угрюмым, неразговорчивым, попивал. Соседки, прибегавшие в дом прибрать и сготовить, осуждающе покачивали головами, жалели мальчика. А он не печалился. Рядом солнце золотило развалины старых бастионов — там, вместе со слободскими мальчишками, играл в войну. Внизу, в бухте, ловил рыбу и купался до одурения.

А если непогода удержит в комнате, тоже небольшая беда. Обрывок бумаги всегда найдется, карандаш припрятан. И вот уже на бумаге мачты кораблей, палят с бастионов пушки. Никто не учил мальчика рисовать- мать оставила ему единственное наследство — свой природный дар.

Так и летело детство до той поры, когда пришло время учиться.

Отец обивал пороги, писал прошения. И наконец показал Николаю большой, глянцевитый лист бумаги, где было написано, что внука героя севастопольской обороны дозволяется принять в гимназию на казенный счет, по именному ходатайству командующего Черноморским флотом.

Учился Журба легко, с интересом, но трудно привыкал к новой своей жизни, такой отличной от прежней, — с муштрой и вечными окриками, с зубрежкой и кичливым высокомерием сынков городской знати. Правда, обид Журба не спускал, кулаки у него были крепкие, решимости не занимать. А потому в кондуите инспектора гимназии постоянно множились записи об учиненных им «инцидентах».

Трудно сказать, какой путь выбрал бы Журба, не сведи его случай со старшеклассником Владимиром Каменевым. Однажды Каменев дал Николаю тоненький, от руки написанный журнал. «Зарницы» — было выведено на обложке. И ниже: «Пусть сильнее грянет буря!» Потом Журба прочитал «Что делать?», и Рахметов сразу же и надолго стал его идеалом. Приносил Каменев и суждения Журбы обретали остроту и зрелость. Как-то Каменев взял Николая с собой в матросский экипаж. Они раздавали матросам листовки: «Долой войну!»

Выросший в слободке, Журба, конечно, не раз слышал рассказы о событиях 1905 года, о потемкинцах, о лейтенанте Шмидте, о революционерах, и теперь сам стал приобщаться к опасной, тайной жизни людей, на которых с каждым днем мечтал походить все сильней,

Но тут Володю Каменева арестовали, схватили и Журбу, однако по малолетству отпустили. Он был в растерянности — как же теперь? Это было трудное для него время: тяжело заболел и умер отец, из гимназии Николая исключили… Пришлось уехать к дальней родственнице в Харьков. Там Журба поступил на механический завод Греттера, и началась для него совсем иная, взрослая жизнь.

Долго простоял Журба на пустынной улочке… Потом медленно пошел переулками к «кругосветке» — так тогда называлась круговая трамвайная линия, по которой можно было поехать в любую сторону и оказаться в центре.

Не свойственный ему облик приобрел Севастополь этой весной. Открылись новые рестораны, бары, кофейни, духаны. На пахнущих свежей типографской краской афишах красовались имена знаменитостей, в недалеком прошлом блиставших исключительно на столичных под-мостках. В дворянском собрании бойко работало казино. В игорный дом был превращен и купеческий клуб. На Екатерининской манила к себе валютная биржа. Особой популярностью здесь пользовались американский доллар, английский фунт, турецкая лира, французский франк. На Большой Морской работала вовсю коммерческая биржа. Здесь предлагались партии ходких москательных товаров, обуви, продовольствия, вин и табака.

По оживленным улицам катили фаэтоны и автомобили. Щеголяли в палантинах дамы, с привычной важностью несли себя мужчины в Пальмерстонах, при котелках и даже в накидках, при цилиндре. Но больше всего было военных: слепил блеск погон, палашей, аксельбантов.

Люди двигались, крутились в живом пространстве. Подхваченный этим потоком Николай Журба шел неотличимый от других, зорко вглядываясь в лица. Случай глуп: приведись сейчас встретиться с контрразведчиками, могут и опознать. Посчастливилось один раз уйти- на другой рассчитывать трудно.

От шумной Екатерининской Журба повернул на Никольскую улицу, спускавшуюся вниз — к пристаням Русского общества пароходства и торговли. Остановился у яркой вывески с изображением владыки морей бородатого Нептуна, державшего трезубец в одной руке и кружку в другой. Рассеянно оглянулся. Можно было подумать, что он поджидает приятеля. Но за несколько секунд, проведенных у входа в винный погребок, Журба убедился, что рядом ничего подозрительного нет, и спустился по скользким, обшарпанным ступеням.

В сумрачном и прохладном погребке в этот ранний час посетителей было мало. За высокой стойкой, на которую через запыленное оконце под потолком падал скупой свет, черноволосый парень цедил в графины вино из большой дубовой бочки. Журба постоял на пороге, ожидая, когда глаза привыкнут к полумраку, и подошел к стойке.

— Налить? — грубовато спросил парень. Он окинул Николая чуть настороженным взглядом, словно старался разглядеть в нем нечто значительное, что потребовало бы изменить тон, но, видимо, ничего такого не найдя, двинул к нему по стойке полную кружку и тут же перестал обращать на Журбу внимание.

Вино было кислым и теплым. Поморщившись, Жур-ба отставил кружку и негромко сказал:

— Мне бы хозяина. Дело есть.

Парень цепко глянул на него.

— А что за дело-то?

— Вот хозяину и скажу, — напуская на себя как можно больше безразличия, ответил Журба.

— Счас, — парень нырнул в маленькую дверь, почти совсем неприметную сбоку. Вернулся он скоро, а вслед за ним вышел плотный, кряжистый человек с немолодым лицом. Небольшие глаза, мясистые губы и нос, твердый, несколько выдвинутый подбородок — все обычно, заурядно, повторяемо. И одет он был неприметно: темный пиджак, под ним — такая же темная рубашка. Приставь к этому картуз — и перед вами мастеровой. Надень пиджак поприличней да затяни рубашку галстучком — мелкий коммерсант, примелькавшаяся по тем временам фигура.

По этой тяжеловесной неприметности Журба и узнал нужного ему человека — Бондаренко.

Подойдя к стойке, хозяин подвальчика обратился к Журбе:

— Вы хотели меня видеть? Слушаю…

Лицо у него было замкнутое, усталое.

— Имею предложить партию сухого вина… По весьма сходной цене, — подчеркивая последнюю фразу, вполголоса проговорил Журба.

— Вообще-то я недавно приобрел, — полуприкрытые набухшими веками глаза не выразили интереса. — Однако же обсудить можно, пожалуйте, — он открыл дверь за стойкой.