Чтение онлайн

— Даю тебе слово, я ничего не трогал... И Бухвостов тоже. — Главный вдруг прокашлялся, как перед начальством. — Рубрика: «Спор о любви», — может быть такое мнение, может быть другое... Как Гринев сдал, так и дали. Только одно слово поправили. — Он протянул Прокофьичу рукопись. — Видишь, вместо «заповедная сфера чувств», «заповедная область»...

— Значит, сам? Все наоборот!

— А ведь вроде очень искренне написано, — крякнул Главный — Поганец! Но... Золотое перо!

— Перо?! На хрена перо, когда такая совесть?!

Тома выбежала из комнаты и помчалась по пустынному в этот утренний час бесконечному редакционному коридору мимо одинаковых дверей с той дальней, единственной. Открыла ее и крикнула:

— Валя!

— Ладно, после, — торопливо сказал телефонному собеседнику и положил трубку. — Тома. Так было нужно... Я только ради того письма. Прекрасное же письмо... Ты еще не понимаешь таких вещей. Оказалось, что наши соседи сверху дают на сегодня передовую об укреплении семьи... Моя статья в прежнем виде выглядела бы полемикой... Ты пойми. Они же республиканские, а мы — областные. А они и так на меня косо... Ведь самое главное, чтоб люди задумались... Тома!

Она бежала по коридору, оглядываясь, словно боясь, что он погонится за ней. Отдел информации. Там сегодня должно быть пусто: сессия горсовета. Тома оттянула защелку замка и, упав на какой-то стол, зарыдала.

Она ревела как маленькая, подвывал глотая слезы и утирая соплюшки пальцем. Она плакала не об исчезнувшем волшебстве, не об убийстве чувств и вообще не о чем-нибудь таком, торжественном. Она думала о всякой ерунде — о том, что зря просидела до часу ночи, дожидаясь знаменитого Пашу, и зря [в конце ???] концов вот так чудно уложилась и потратила деньги — 6 рублей, и что непонятно, как она теперь станет здороваться с Валей и вообще смотреть на него, и что этот Серков может вдруг расстаться со своей Катей, то есть не расстаться, а не встретиться больше... А еще она подумала, что теперь сказать Ивану Прокофьевичу, по которого — как, наверное, про все на свете — она ни черта не понимала...

— Все, — сказал Лева. — Решено и подписано!

— Кем решено и подписано? — спросила Машка.

— Мною, — пробасил Лева и строго посмотрел на нее сквозь очки, за которыми глаза были, как золотые рыбки в аквариуме. — Тебе мало?

— И мной, — сказал Юра Фонарев.

— Ну, тогда пусть мною тоже, — вздохнула Машка. — Пожалуйста.

— Что значит «пожалуйста»? Никто тебя не заставляет! — И ребята с возмущением посмотрели на нее.

— Только не хватало, чтоб заставляли, — теперь уже Машка возмутилась. — Только этого не хватало!

— Ладно, — примирительно сказал Лева. — Не пожалеешь. Благодарить будешь! Знаешь, какая эта школа?

Машка знала ничуть не меньше их. Они же вместе там были в «день открытых дверей».

На той неделе Адочка (в смысле Ариадна Николаевна, математичка) сообщила Леве, как классному гению, что вот будет такое мероприятие и она бы советовала ему... Ну, а пошли втроем. Действительно, потрясающая школа! Классы там не классы, а кабинеты, и в одном счетно-решающая машина стоит. Уроки называются не уроки, а лекции, и вместо учителей преподают доценты из университета, а один даже доктор наук.

Может, кое-что и врут тамошние ребята, вундеркинды эти, но, кажется, в самом деле у них там в девятом классе проходят программу первого курса физмата и даже вроде бы отчасти второго... Поэтому, кто не круглый отличник, у кого четверки, смешно даже думать, чтоб сюда попасть.

У Юры четверок было две, у Левы — ни одной, сплошные пятерки, но, к сожалению, у него имелась тройка по немецкому. У Машки, конечно, четверок хватало.

Но когда «день открытых дверей» уже кончался и наши ребята собирались уходить, вдруг выступил директор этой самой специальной математической школы — странный такой человек, косоглазый, носатый, с дикой шевелюрой, как у Левы, но только седой. И вот этот директор в своей речи прямо сказал, что кто не отличник, но способный, пусть все-таки не отчаивается: главное значение будет придаваться итогам математической олимпиады.

И вот сейчас решено и подписано, чтобы всем троим идти в воскресенье на олимпиаду, попытать счастья.

Машка не считала таким уж большим счастьем попасть в эту математическую школу. У нее были совсем другие планы. (Еще неизвестно, какие, но только, безусловно, не математические). Однако было бы нечестно бросить мальчишек в такую ответственную для них минуту, так что она пойдет, провалится, конечно, но зато поддержит их морально.

— Ты что, Гаврикова, ты тоже идешь? — удивилась Ариадна Николаевна и сразу покраснела — наверно, испугалась, что Машка обидится.

Она была добрая и, когда нечаянно обижала кого-нибудь, страшно переживала, мучилась, старалась загладить...

— Да я просто так, Ариадна Николаевна, — утешила ее Машка. — За компанию.

— Нет, нет, — горячо воскликнула Адочка. — Нет, я всегда говорила, что ты способная... Просто лень-матушка... Но если возьмешься, мобилизуешь волю, то сможешь добиться... То есть достичь...

Она не сказала чего, потому что была очень честный человек и не хуже Машки знала, что ничего та в математике не может добиться, а тем более достичь.

Машкин папа тоже удивился и сказал:

— Ну и ну!

Но поскольку он был кандидат философских наук, то после этих слов ему пришлось немного пофилософствовать. И он сказал маме, что это, в сущности, великолепно и что дочь избрала прекрасную область деятельности, где все просто и ясно, установки определены и не подвергаются частым переменам в ту или другую сторону.

— Но там надо иметь голову! — крикнула мама и прогнала Машку готовить уроки.

Левин папа, когда узнал про олимпиаду, сильно разволновался. Он стал бегать по комнате туда-сюда, теребить лысину, на которой, наверно, когда-то росли такие же густые проволочные волосы, как у его прекрасного сына.

— Послушай, Лев, — сказал он наконец, — но ведь физика более, так сказать, перспективная наука на сегодняшний день. Наверное, есть какая-нибудь ракетная физика.

— Ну и что? — сказал Лева снисходительно. — А нам, например, нравится математика.

Но Левиному папе было бы обидно отдавать своего замечательного единственного сына в какую-нибудь второстепенную науку или даже в первостепенную, но не самую главную.

— При твоих способностях, — вскричал он, — ты бы, кажется, мог...

— Поступить в институт, где учат на министров, — хмуро подсказал Лева. — Еще в эту-то школу попробуй попади. Там по двадцать два человека на одно место.